"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Он переступил с ноги на ногу.

— И второе, — сказал он. — Ваша сестра.

Астахов не пошевелился.

— Я не буду говорить, что мне жаль, — сказал Бережной. — Мне не жаль. Мне семьдесят девять лет, я это делаю с двадцати пяти, и я ни разу не сделал ничего, чего не было бы написано.

— Тогда зачем пришли?

Старик помолчал.

— Затем, что вы последний, — сказал он. — И затем, что я устал.

Он поднял голову, и Астахов, глядя на него в упор с двенадцати метров, при свете фонаря над крыльцом, опять не смог его запомнить.

— Я приезжал к вашему оврагу три раза и три раза уходил, — сказал Бережной. — Я такого за пятьдесят четыре года не делал ни разу.

— Почему уходили?

— Потому что вы не такой, как остальные, — сказал он. — Остальные собирали себе подобных. А вы собрали кого попало: банщицу, дворника, брата, следователя, эксперта, милиционера.

Он развёл руками — коротко, и Астахов увидел правую, где не хватало половины мизинца.

— Я пятьдесят четыре года знал, что делаю, — сказал Бережной. — А с вами не знаю.

Он отступил на шаг.

— Приезжайте, — сказал он. — В Ключи, на Луговую. Один, без ваших. Я вам открою и всё расскажу, а потом вы решите.

— Что я решу?

— То, что решают в нашем деле, — сказал старик. — Внизу страницы.

Он повернулся и пошёл по улице к оврагу — не быстро, старческим шагом, придерживая шапку, потому что поднялся ветер.

Астахов стоял на крыльце и смотрел ему вслед.

За стариком по свежему снегу тянулась цепочка следов — обыкновенных, глубоких, с рубчиком от валенок с галошами.

Они не кончались.

Они шли до самого поворота и дальше, за гаражи, и было отчётливо видно, где он оступился и где остановился, чтобы перевести дух.

Шмелёв узнал о разговоре у калитки на следующее утро, первого января, потому что Астахов позвонил ему в девять и сказал приезжать.

Он приехал в одиннадцать, с мандаринами, обнаружил Астахова в квартире на Восьмой Заводской и сел на кухне.

— Ну?

Астахов рассказал.

Он рассказал всё: и про старика у калитки, и про две вещи, которые тот пришёл сказать, и про приглашение приехать в Ключи одному.

Шмелёв слушал, чистя мандарин и не съев ни дольки.

— Так, — сказал он, когда тот замолчал. — Теперь я.

— Говори.

— Первое, — сказал Шмелёв. — Ты туда не поедешь.

— Костя.

— Не перебивай. — Он положил мандарин. — Мишань, я двенадцать лет в розыске. Я знаю четыре случая, когда человек звал сотрудника поговорить один на один, и во всех четырёх случаях это кончалось одинаково.

— Ему семьдесят девять лет.

— Твоей сестре было двадцать шесть, — сказал Шмелёв. — И её машина ушла с моста без следов торможения.

Он придвинулся.

— Я не знаю, как он это делает, — сказал он. — Я четыре года не спрашиваю и сейчас не спрошу. Но я знаю, что он это делает как-то, и что ему для этого не нужны ни руки, ни сила, ни возраст.

Астахов молчал.

— Второе, — сказал Шмелёв. — Кожухарь его берёт по подделке. Это правильно, это по-нашему, это законно. Пусть берёт.

— Он получит условно.

— Он получит статус, — сказал Шмелёв. — Ты сам меня этому учил в двадцать втором году: сначала посади человека хоть за что-нибудь, потом разбирайся.

Он вытер руки.

— И третье, — сказал он.

— Что?

— Ты поедешь, — сказал Шмелёв.

Астахов поднял голову.

— Ты сказал: не поеду.

— Я сказал, чего я хочу, — сказал Шмелёв. — А третье — это то, что я знаю.

Он посмотрел на друга.

— Ты поедешь, потому что он единственный человек на земле, который может рассказать тебе про одиннадцатое апреля, — сказал он. — И ты четыре года живёшь ради этого разговора.

Он взял куртку.

— Поэтому давай так, — сказал Шмелёв. — Ты поедешь, когда решишь. Не раньше. И ты скажешь мне заранее.

— Костя, он сказал: один.

— Он сказал: без ваших, — сказал Шмелёв. — Я не пойду в дом. Я буду в машине на соседней улице, и я тебе дам слово, что не войду, пока ты не позовёшь или пока не пройдёт два часа.

Он застегнулся.

— И вот тебе моё условие, — сказал он. — Если через два часа ты не вышел — я вхожу. И тогда мне будет всё равно, что там внутри и кто он такой.

Второго января Астахов поехал в гараж на Литейной.

Он открыл железную дверь, включил свет — Пашка провёл лампы в конце декабря, — и постоял.

Гараж был большой, сухой, с бетонным полом. Стеллажи стояли вдоль двух стен, ровно так же, как стояли в подвале, потому что Пашка перевозил по одной полке и ставил в том же порядке.

«Книга родов и обличий» лежала на подставке.

Обложка была в саже, углы обгорели, и Пашка сказал, что переплетать не будет: «пусть так, брат, это теперь её история».

Астахов подошёл и открыл её.

Он открыл на шестьдесят втором листе, где кончался пересмешник, и посмотрел на девять чистых страниц, вшитых полтора года назад, и на надпись вверху первой.

«Здесь было девять листов. Вырезаны и книга переплетена заново не позднее 1975 года. Кем и почему — неизвестно».

Он взял перо.

Он не писал в книгу с того ноября — там стояла одна запись, их с Пашкой.

Он подумал минуту и написал ниже, теми же чернилами, что были в чернильнице с прошлого года:

«Дополнение.

Установлено, что содержалось на вырезанных листах. Статья о нашей породе. Признаки, повадка и приговор.

Приговор: опасен при условии. Условие: доколе один — безвреден и полезен, как соберёт вокруг себя — истреблять, не откладывая, своею рукой и прежде чужой.

Установлено также, что «своею рукой» понималось как «рукой рода» и что в каждом поколении находился тот, кто исполнял.

Известно девять случаев по учёту сторонних и не менее двадцати пяти по нашим тетрадям за тридцать лет.

Ныне исполняет: Бережной Т. И., 79 лет, Ключи. С 1971 года.

Записано для тех, кто будет после.

М. С. Астахов. 2 января».

Он положил перо и посмотрел на написанное.

Потом обмакнул снова и