"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Он положил отвёртку.

— Вы четыре года ездили в тот дом дважды в неделю, — сказал Ильчук. — Вы туда ездили как в церковь. Там у вас лежало девятьсот лет, и вы каждый раз спускались по кирпичной лестнице и садились в кресло деда.

— И?

— И вы там были не хозяин, — сказал Ильчук. — Вы там были при книге. Как сторож при рынке.

Он посмотрел Астахову в лицо.

— А теперь это в гараже на Литейной, — сказал он. — В обыкновенном железном гараже, который снял ваш брат за шесть тысяч в месяц. И оно там лежит на полках, и вы туда приходите с ключом от навесного замка.

Он развёл руками.

— Это же то же самое, — сказал Ильчук. — И совсем не то же самое.

Астахов молчал.

— Я про себя знаю, как это работает, — сказал Ильчук. — Я три года думал, что я живу в его квартире. И только в прошлом году понял, что квартира просто квартира, а живу в ней я.

Тридцать первого декабря Астахов был на Тополиной.

Дом стоял чёрный, с провалившейся крышей над сенями, обнесённый лентой.

Он приехал не за этим.

Он приехал забрать книгу — она две недели пролежала в подвале, потому что вывозить её было некуда, а теперь Пашка нашёл гараж на Литейной, сухой и с железной дверью, и туда решили перевезти всё.

Они грузили четыре часа.

Четыреста шестьдесят книг. Пятьдесят одна тетрадь. Жестянки. Ящик с железом. Шесть коробок Гринько и седьмая, куда Астахов сложил заключение Гуцу, фотографии оконной рамы и объяснение Симоненко.

Картотека.

Ватман сняли последним, свернули в трубку и перевязали бечёвкой.

— Всё, — сказал Пашка, закрывая борт. — Брат, а знаешь, что смешно?

— Что?

— Дед писал: книга должна иметь возможность переехать, — сказал Пашка. — Она девяносто лет лежала в этом подвале и никуда не ехала.

Он захлопнул дверцу.

— А теперь поехала, — сказал он.

Человек в пальто пришёл двадцать девятого декабря.

Астахов увидел его на улице, у гаражей, куда перевезли книгу, — он стоял метрах в тридцати от железной двери, руки в карманах, без шапки, и снег на нём не таял.

Астахов подошёл сам.

— Здравствуйте, Михаил Сергеевич.

— Здравствуйте.

— Я на две минуты, — сказал человек в пальто. — Я не по делу и мне ничего не нужно.

— Тогда зачем?

— Затем, что мне нужно, чтобы вы знали одну вещь, — сказал он. — Ваш дом сожгли не мы.

Астахов молчал.

— Я понимаю, что вы это уже установили, — сказал человек. — И я знаю, что вы знаете, кто это сделал. Я пришёл не сообщить, а обозначить.

— Обозначить что?

— Что мы не имеем к этому отношения, — сказал он. — И что мы не имели отношения ни к вашей сестре, ни к женщине на Стеклова, ни к слесарю с Литейной в октябре двадцать четвёртого.

— Вы поставили метки.

— Мы ставим метки, когда видящего не стало, — сказал человек в пальто. — Я вам это объяснял три с половиной года назад в роще. Метка — это учёт, а не причина.

Он чуть повёл плечом.

— За октябрь двадцать четвёртого по вашему городу у нас шестнадцать записей, — сказал он. — Из них наших три. Слесарь с Литейной не наш.

— А чей?

— Вы знаете чей, — сказал человек.

Он помолчал.

— И вот вторая вещь, ради которой я пришёл, — сказал он. — Я хочу, чтобы вы поняли, как это выглядит с нашей стороны.

— Как?

— Мы ведём учёт двести лет, — сказал человек в пальто. — И двести лет из наших списков исчезают люди, которых мы не трогали. Мы называем это чужой записью. Их девять.

— Их больше.

— У нас девять, — сказал он. — Мы считаем только тех, кто был в списке. Он берёт и тех, кто в список ещё не попал.

Он посмотрел на Астахова, и в этом взгляде впервые за три с половиной года было что-то, чему Астахов не сразу нашёл название.

Это была профессиональная досада.

— Мы двести лет не можем его найти, — сказал человек в пальто.

Астахов стоял на снегу.

— Вы его искали?

— Мы ищем его дольше, чем вы живёте, — сказал он. — И мы ни разу не подошли ближе, чем на сорок лет.

— Почему?

— Потому что он ваш, — сказал человек. — А в вашей семье не пишут адресов.

Он застегнул пальто.

— Условия прежние, — сказал он. — Они не менялись с девяносто восьмого года и не изменятся. Вы живёте, служите, читаете книгу. Не учите новых, не собираете, не идёте искать нас.

— Я собрал.

— Собрали, — согласился человек в пальто. — Десять человек, из которых восемь — обыкновенные люди, а один вокзальный.

Он чуть склонил голову набок.

— И мы за три года не сделали ничего, — сказал он. — Вы это заметили?

Астахов молчал.

— Заметили, — сказал человек. — Подумайте почему.

Он пошёл вдоль гаражей.

— Я приду весной, — сказал он, не оборачиваясь. — Как лёд сойдёт. И спрошу в последний раз.

Астахов вернулся в дом один, за последней ходкой, в пятом часу.

Он спустился в пустой подвал, обошёл его — двадцать шагов, поворот, — и постоял под голыми лампами.

Потом поднялся и вышел на крыльцо.

У калитки стоял человек.

Это был не человек в пальто, и Астахов понял это раньше, чем разглядел: тот стоял бы неподвижно, а этот переминался, потому что мёрз.

Старик. Тёмная куртка, вязаная шапка. Руки перед собой, одна в другой.

— Михаил Сергеевич, — сказал он.

Голос был спокойный, негромкий, без пауз.

Астахов стоял на крыльце, опираясь на трость, и между ними было двенадцать метров и открытая калитка.

— Тарас Игнатьевич, — сказал он.

Старик кивнул.

— Я пришёл сказать две вещи, — сказал он. — И уйти. Вы за мной не побежите, у вас нога.

— Говорите.

— Первое, — сказал Бережной. — Я приходил не за женщиной. Я не знал, что она там ночует, я думал, дом пустой. Мне за неё стыдно.

— Она жива.

— Я знаю, — сказал он. — Я