"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Пашка воткнул лопату в снег и постоял.

— Брат, — сказал он. — Дед писал: не давай угол там, где книга.

— Писал.

— Он ошибался.

Астахов смотрел на яму.

— Он не ошибался, — сказал он. — Он написал: «он не уйдёт уже никогда, а книга должна иметь возможность переехать».

— И?

— И он не ушёл, — сказал Астахов. — И книга поэтому цела.

Заключение по пожару Гуцу подписал двадцать второго декабря.

Очаг — два: сени и заднее крыльцо. Следы нефтепродукта на обоих участках, смесь бензина и дизельного топлива, характерная для слива из бака.

Точно такая же, как в Старой Слободе в феврале.

— Это не Сотник, — сказал Шмелёв. — Сотник в СИЗО с марта.

— И не Карпец, — сказал Астахов. — Он там же.

— Значит, кто-то повторил, — сказал Шмелёв. — И повторил по газетам, потому что про смесь писали в «Вестнике».

Он посмотрел на Астахова.

— Мишань, ты понимаешь, что он сделал?

— Понимаю.

— Он поджёг твой дом так, чтобы это легло в уже раскрытую серию, — сказал Шмелёв. — Как одиннадцатый эпизод. Как подражание.

Он положил заключение.

— Это, между прочим, очень грамотно, — сказал он. — Это делает человек, который читает газеты и понимает, как думает следствие.

— Костя.

— Что?

— Он ждал три недели, — сказал Астахов. — Он ходил к оврагу двадцать девятого сентября, восьмого октября и в конце октября. Симоненко его видела трижды.

— И?

— И он трижды посмотрел и не сделал, — сказал Астахов. — А сделал в декабре.

Шмелёв помолчал.

— Что изменилось в декабре?

— Мы приехали к нему в дом, — сказал Астахов. — Восьмого декабря.

Он посмотрел на обгоревшую стену.

— Он не поджёг мой дом, чтобы меня убить, — сказал он. — Я в нём не ночевал два месяца, и он это знал.

— Тогда зачем?

— Чтобы сжечь книгу, — сказал Астахов.

Ночью после пожара они с Пашкой сидели в машине во дворе на Восьмой Заводской и не поднимались наверх, потому что ни один из них не хотел в четыре стены.

Работал двигатель, потому что было минус двадцать.

— Брат, — сказал Пашка. — Я дом любил.

— Я знаю.

— Я в нём три года просидел, — сказал Пашка. — Я туда ходил как на работу. Я там за три года прочитал больше, чем за всю жизнь до этого.

Он смотрел в лобовое стекло.

— И знаешь, что самое поганое? — сказал он. — Я его любил не за книгу.

— А за что?

— За то, что меня туда пустили, — сказал Пашка.

Он потёр лицо.

— Мне было четырнадцать, когда дед не позвал, — сказал он. — Я это двадцать три года носил. А ты позвал и ключ сделал.

Он повернулся.

— И теперь дома нет, — сказал он. — И у меня в кармане ключ от дверцы, которая ведёт в подвал сгоревшего дома.

Астахов молчал.

— Не выбрасывай, — сказал он.

— Не выброшу, — сказал Пашка. — Я его на гвоздь повешу.

Он помолчал.

— Брат, а ты понимаешь, что он теперь придёт к тебе?

— Понимаю.

— Не к дому, — сказал Пашка. — Дома нет. К тебе.

— Понимаю.

Пашка выключил двигатель, потому что стало жарко, и в машине сразу стало слышно, как тикает остывающий металл.

— Я тебе одну вещь скажу, и ты не спорь, — сказал он. — Я с тобой.

— Паш.

— Не спорь, — повторил Пашка. — Я не про геройство. Я не полезу вперёд тебя и не буду ничего решать.

Он посмотрел на брата.

— Я про то, что ты четыре года всех отодвигал на шаг, — сказал он. — И я тоже был на шаге, только я думал, что это потому, что я торговец с рынка.

— Это не поэтому.

— Я знаю, — сказал Пашка. — Я в этом году понял, что это написано. Про узел и про то, что нельзя собирать.

Он сунул руки в карманы.

— Так вот, — сказал он. — Я не собранный, брат. Я родственник.

Он открыл дверь.

— Меня в эту строчку не запишешь, — сказал Пашка. — Я в ней с рождения.

Симоненко увезли к сестре в Ключи на третий день.

Она не хотела.

— Я тут сорок семь лет в бане, — сказала она. — Я в бане и поживу, там комната при кассе.

— Валентина Ивановна.

— Что «Валентина Ивановна»? — сказала банщица. — Мне шестьдесят пять лет, у меня за год сгорело два дома. Я, между прочим, начинаю думать, что дело во мне.

Она сказала это и сама засмеялась, и это было хуже, чем если бы она заплакала.

Астахов отвёз её сам — вернее, Пашка отвёз, а он сидел рядом.

У сестры в Ключах был дом, огород и внуки по выходным.

— Вы приезжайте, — сказала Симоненко на прощание. — Не по делу. Я вам пирог сделаю.

Астахов постоял у калитки.

— Валентина Ивановна, — сказал он. — Спасибо.

— За что?

— За книгу.

Банщица посмотрела на него.

— Я её не выносила, — сказала она. — Я вам это четыре раза говорила и следователю говорила.

— Я знаю.

— Так за что тогда спасибо?

Астахов помолчал.

— За то, что вы кормили его молоком, — сказал он. — Восемь месяцев. И ни разу меня не спросили.

Симоненко долго на него смотрела.

— Ну а как же не кормить, — сказала она наконец. — Он же в доме жил.

Кожухарь принял его двадцать третьего декабря.

— Дом ваш сожгли, — сказал он.

— Сожгли.

— Гуцу сделал заключение, я его читал, — сказал следователь. — Два очага, смесь из бака. По серии Карпеца проходило двенадцать эпизодов, все с той же смесью, и всё это опубликовано в «Вестнике» в апреле.

— Значит, подражание.

— Значит, подражание, — сказал Кожухарь. — И я вам скажу как следователь: это отличная новость.

Астахов поднял бровь.

— Объясните.

— Он оставил вещество, — сказал Кожухарь. — Пусть смесь, пусть распространённая. Но она оставлена, зафиксирована и изъята.

Он поднял палец.

— Пятьдесят четыре