"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Знаю.

— У меня есть человек семидесяти девяти лет, который за два дня до этого снял наличные в двухстах метрах от её дома, — сказал следователь. — И который пятнадцать лет живёт так, что его нет ни в одной базе.

— И?

— И этого недостаточно даже для того, чтобы вызвать его повесткой, — сказал Кожухарь. — Снятие денег в соседнем доме не является ничем. Их там снимают в день по двести человек.

Он сцепил пальцы.

— Но, — сказал он, — у меня есть другое.

— Что?

— Паспорт Кириченко Аллы Петровны, — сказал следователь. — Умершей в девятнадцатом году. Кто-то шесть лет получал по нему квитанции и платил за квартиру.

Он подвинул к себе бланк.

— Я возбуждаю по подделке, — сказал он. — Дело есть, я в нём хозяин, и по этому делу я имею право допрашивать любого, кто мог знать покойную.

Он посмотрел на Астахова.

— В том числе Бережного Тараса Игнатьевича, — сказал Кожухарь. — Если найду основание, что он её знал.

— Основания нет.

— Пока нет, — сказал следователь. — Найдите.

Ольгу Тимофеевну хоронили девятого декабря, на Северном кладбище, в дальнем секторе.

Оформляли как невостребованную: личность формально не установлена, поскольку паспорт принадлежал умершей шесть лет назад, а по фамилии Терещенко в базах числилась женщина без места жительства и без родственников.

Заявление о принятии расходов Астахов написал в четвёртый раз за три года.

Пришли пятеро.

Астахов, Пашка, Симоненко, Кожухарь и Ефим Кузьмич, приехавший на автобусе и стоявший поодаль, у самой ограды.

Стояли молча.

Потом Кожухарь сказал:

— Я её три раза допрашивал бы, если бы знал, что она есть.

— И что бы спросили?

— Всё, — сказал следователь. — Она тридцать лет вела учёт. Она бы мне закрыла половину моего архива.

Он застегнул пальто.

— Михаил Сергеевич, я в декабре понял, что за двадцать четыре года ни разу не работал с человеком, который знает больше меня, — сказал он. — И вот появился, и я узнал об этом на её похоронах.

Пашка положил на песок еловую ветку — привёз с собой, потому что Пал Палыч в этот раз не приехал, у него был бронхит.

— Брат, — сказал он по дороге к воротам. — Я её ненавидел два года.

— Знаю.

— Я её ненавидел за железо, — сказал Пашка. — Я думал: вот из-за таких, как она, я на рынке торговал заклёпками.

Он засунул руки в карманы.

— А теперь думаю: она тридцать лет одна, — сказал он. — Без имени, без квартиры, без единого человека. И она отдала тебе всё за две недели до того, как её не стало.

— Она знала.

— Что знала?

— Что он придёт, — сказал Астахов. — Она отдала тетради двенадцатого октября. Он снял деньги в двухстах метрах от её дома двадцать четвёртого ноября.

Он остановился у ворот.

— Она просто не знала, когда, — сказал он.

К матери он поехал в тот же вечер.

Нина Егоровна открыла и посмотрела ему в лицо.

— Хоронил?

— Хоронил.

— Заходи.

Она поставила чайник и села, и он рассказал: про похороны, про пятерых, про то, что в графе стоит «личность не установлена».

Мать слушала.

— Миша, — сказала она, когда он замолчал. — Ты ведь помнишь, что я в октябре сказала?

— Что теперь я буду рассказывать всё.

— Всё и сразу, — сказала Нина Егоровна. — Так вот, я жду.

Астахов помолчал.

Он думал об этом две недели и все две недели находил причины не говорить.

— Я знаю, кто убил Настю, — сказал он.

Мать не пошевелилась.

— Говори, — сказала она.

— Бережной Тарас Игнатьевич, — сказал Астахов. — Семьдесят девять лет, живёт в Ключах на Луговой. Четвёртый род, тот, который считается угасшим.

— Он её знал?

— Нет, — сказал Астахов. — Он её вычеркнул. Он делает это пятьдесят четыре года, и он делает это по книге.

Нина Егоровна сидела очень прямо.

— По нашей книге, — сказала она.

— По нашей.

Она встала, подошла к окну и стояла там долго.

— Значит, это мы, — сказала она.

— Мам.

— Не перебивай, — сказала Нина Егоровна. — Я двадцать восемь лет боялась людей в пальто. Я двадцать восемь лет отворачивалась, чтобы вас не тронули они.

Она повернулась.

— А убил её наш, — сказала она. — По нашей бумаге. По той самой, которую сшивала тётя Рая на кухонном столе.

Она вернулась и села.

— Ты его найдёшь? — спросила она.

— Я его нашёл.

Мать подняла глаза.

— И что теперь?

— Не знаю, — сказал Астахов.

Нина Егоровна долго на него смотрела.

— Миша, — сказала она. — Я тебе сейчас скажу одну вещь, и мне за неё будет стыдно, и ты меня всё равно выслушай.

— Говори.

— Я хочу, чтобы его не стало, — сказала мать.

Она сказала это ровно, не повышая голоса, и в кухне стало очень тихо.

— Я библиотекарь, — сказала Нина Егоровна. — Я тридцать один год выдавала детям книжки. Я в жизни никого пальцем не тронула и на мужа ни разу голос не подняла.

Она сложила руки на столе.

— И я хочу, чтобы его не стало, — повторила она. — Вот такая я оказалась в шестьдесят четыре года.

Она посмотрела на сына.

— А теперь послушай, что я скажу дальше, — проговорила она. — Ты этого делать не будешь.

— Мам.

— Ты этого делать не будешь, — сказала мать. — Не потому, что нельзя. А потому, что в книге написано «своею рукой», и если ты сделаешь — ты сделаешь ровно то, что там написано.

Она вытерла ладонью стол, на котором ничего не было.

— И тогда он победит, — сказала Нина Егоровна. — Даже если ты его закопаешь.

В Ключи они поехали втроём: Астахов, Шмелёв и Радченко, у которого в Ключах была тётка и который знал там каждую собаку.

Формально это называлось «проверка сообщения»: Кожухарь оформил поручение по своему делу о подделке, и в поручении было написано, что необходимо установить лиц, знавших гражданку, проживавшую по паспорту