"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Жива.

— Ты с ней разговариваешь?

— Она сказала, что больше не придёт.

— Придёт, — сказала мать.

— Почему?

— Потому что ей шестьдесят шесть лет и она отдала тебе всё, что у неё было, — сказала Нина Егоровна. — Люди так не делают, когда собираются уходить насовсем. Люди так делают, когда собираются вернуться и посмотреть, что ты с этим сделал.

Она собрала чашки.

— Миша, — сказала она от раковины. — Я тебе год назад сказала: не рассказывай мне заранее, расскажешь, когда сделаешь.

— Помню.

— Я это отменяю, — сказала мать.

Она повернулась.

— Я хочу знать всё и сразу, — сказала она. — Каждый раз. Даже плохое. Даже про то, чего ты ещё не решил.

— Мам, тебе будет тяжело.

— Мне сейчас тяжело, — сказала Нина Егоровна. — Мне последние два с половиной года тяжело каждое утро, и знаешь почему?

— Почему?

— Потому что я двадцать восемь лет отворачивалась и в результате узнала про свою дочь от постороннего человека через два с половиной года после её смерти, — сказала мать.

Она вытерла руки.

— Так что теперь ты будешь рассказывать, — сказала она. — Это не просьба.

Посылка пришла двенадцатого октября.

Не по почте — её принесли: в дверь дома на Тополиной постучали в восемь вечера, и когда Симоненко открыла, на крыльце стояла картонная коробка, перевязанная бечёвкой, а на улице никого не было.

В коробке лежали тетради.

Восемь клеёнчатых, тёмных, — рука Кирилла Гнатюка, Волоцк, с восемьдесят третьего по две тысячи двенадцатый.

И тридцать одна другая — общие, в клетку, исписанные мелким ровным почерком, с датами на обложках. Первая — тысяча девятьсот девяносто пятый год. Последняя — этот год, август.

Сверху лежал сложенный вдвое тетрадный лист.

«Михаил Сергеевич.

Тут всё, что у меня есть. Я оставила себе паспорт и очки.

Я не буду просить прощения, потому что за то, что я сделала, не просят.

Скажу одно, и это важнее всего остального, что я вам говорила.

В моих тетрадях с девяносто пятого года записано, кто к кому ходил. Я вела их для себя и никому не показывала. Но я тридцать лет покупала данные, нанимала людей, снимала палатки и заказывала аренду, и я не могу поручиться, что через мои руки ничего не утекло.

Проверьте сами. Вы сыщик, а я нет.

И вот что я поняла позавчера, когда собирала эту коробку.

Тетрадей тридцать одна. Я их перебрала все.

Двух не хватает.

За две тысячи двадцать третий год и за две тысячи двадцать четвёртый.

Я не помню, чтобы я их выносила из дома.

О. Т.»

Тетради он читал полтора месяца.

Тридцать девять штук: восемь клеёнчатых, рукой Кирилла Гнатюка, и тридцать одна общая, в клетку, рукой Ольги Терещенко, с девяносто пятого по этот август.

Он читал их в подвале, вечерами, по три-четыре часа, и Пашка читал вместе с ним, и они делали выписки на карточки, потому что иначе в этом было невозможно ориентироваться.

Ольга Тимофеевна вела записи не как дед и не как Гнатюк.

Дед писал дела: заявка, выезд, результат.

Гнатюк писал сомнения.

Ольга писала людей.

«12.03.2004. Скорая, вторая подстанция. Фельдшер, ок. 50, не стареет с 1998. Живёт при больнице. Не трогать, безвреден. Наблюдение прекратить.»

«7.11.2009. Рынок Заводская, сторожка. Мужчина, ок. 60. В городе с 1955 (по данным адресного). Наблюдение через палатку с 2020.»

«3.06.2013. Волоцк. Договор на уход за могилой матери, 25 лет вперёд. Уплачено».

За тридцать лет она описала сто девяносто восемь человек.

Из них тихих — семьдесят четыре.

Из них видящих — двадцать девять.

Из двадцати девяти живыми к этому году оставались четверо: она сама, Астахов, Гаевой и мужчина в Волоцке, о котором последняя запись стояла двадцать вторым годом.

— Брат, — сказал Пашка, когда они дошли до этого места. — Двадцать девять за тридцать лет.

— Двадцать девять.

— И двадцать пять умерли.

Астахов смотрел на карточки.

— Она писала не наблюдения, — сказал он. — Она писала некролог.

Клименко ждал ответа до ноября и в ноябре не дождался.

— Михаил Сергеевич, — сказал он. — Я вам дал полтора месяца. Прошло два.

— Я помню.

— И?

Астахов сидел напротив, вытянув ногу — он уже ходил с тростью, купленной в аптеке и совершенно не похожей на палку Шмелёва с набалдашником.

— Артур Богданович, — сказал он. — Мне надо ещё три месяца.

— Почему?

— Потому что я не могу сейчас сесть в кабинет, — сказал Астахов.

Клименко откинулся.

— Объясните.

— Заместитель начальника отдела не выезжает, — сказал Астахов. — Он планирует, распределяет и отвечает. Это правильная работа, и я к ней когда-нибудь буду готов.

— Но?

— Но у меня сейчас есть то, чего нельзя передать, — сказал Астахов.

Клименко долго на него смотрел.

— Ваша большая версия, — сказал он.

— Да.

— Та, которая идёт фоном под все ваши дела третий год.

— Четвёртый.

Подполковник побарабанил пальцами.

— Хорошо, — сказал он. — Я вам скажу, что я думаю, а вы решайте.

— Слушаю.

— Я вам должность держать не могу, — сказал Клименко. — Мне её согласовали в области под фамилию, но если я до февраля не подам, её отдадут в другой отдел.

— Понимаю.

— Поэтому так, — сказал подполковник. — Я подаю на Дробота.

Астахов поднял голову.

— Он хороший работник, — сказал Клименко. — Не блестящий, но ровный. Он потянет.

— Он потянет.

— А вас, — сказал подполковник, — я оставляю там, где вы есть. Со всеми вашими запросами, вашим Радченко и вашей методикой, которую я в декабре разошлю по области под вашей фамилией.

Он посмотрел на Астахова.

— И я вас предупрежу один раз, — сказал он. — Это последний раз, когда я вас выбираю. Дальше я буду вас использовать.

Восемнадцатого ноября, во вторник, в шестнадцать сорок Астахову позвонили с незнакомого номера.

— Михаил Сергеевич?

— Да.

— Это Гаевой.

Голос у него был не такой, как всегда.

— Слушаю, Роман Валентинович.

— Я в Ключах, — сказал Гаевой. — Я тут