"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Как это?

— Ваш дворник, — сказала женщина. — Он чует намерение. Он чует человека, который к чему-то идёт неделями: «поднимается, как чайник».

— Чует.

— А теперь представьте человека, который не идёт, — сказала Ольга Тимофеевна. — Который решил один раз, в двадцать лет, что это его долг. И с тех пор просто выполняет.

Астахов почувствовал, как у него холодеют пальцы.

— Он не закипает, — сказал он.

— Он никогда не закипает, — сказала она. — Ему незачем. У него нет ненависти, нет корысти, нет страсти и нет сомнения. Он приезжает, делает и уезжает, и внутри у него ровно, как у сантехника.

Она помолчала.

— Мой отец однажды сказал про такого: «он не убивает, он подметает», — проговорила она.

— Кто он? — сказал Астахов.

— Я не знаю имени, — сказала Ольга Тимофеевна.

— Ольга Тимофеевна.

— Я не знаю имени, — повторила она. — И это чистая правда, и я тридцать лет из-за этого не сплю.

Она подняла руку, останавливая.

— Я знаю три вещи, — сказала она. — Первое: он из четвёртого рода. Того, который считается угасшим.

— Как называется род?

— Бережные, — сказала она. — Они всегда были в Ключах и в Заозёрье. Мой отец их знал, ваш дед — тоже.

— Второе?

— Второе: он старый, — сказала Ольга Тимофеевна. — Ему сейчас лет восемьдесят, может, больше. Я это знаю, потому что первый случай, о котором мне рассказала мать, был в шестьдесят восьмом году.

— И третье?

Женщина посмотрела на дверь, за которой в коридоре кто-то катил каталку.

— Третье вы уже знаете, — сказала она. — Он приезжает не за чужими. Он приезжает за своими.

Она наклонилась чуть ближе.

— Он не Инквизитор, — сказала она. — Он не тварь. Он не сумасшедший. Он последний человек в этой стране, который прочитал наш приговор и решил, что его надо исполнять.

— Он убил мою сестру, — сказал Астахов.

Это был не вопрос.

— Я так думаю, — сказала Ольга Тимофеевна. — Я не видела и не могу доказать. Но одиннадцатого апреля, через сутки после того, как она сказала мне «их надо собрать», её машина ушла с моста без единого следа торможения.

— Как он узнал?

Женщина долго молчала.

— Вот этот вопрос я себе задаю два с половиной года, — сказала она.

— И?

— И у меня три ответа, — сказала Ольга Тимофеевна. — Первый: он следил за ней и раньше, потому что она уже полгода искала. Второй: ему сказали тихие, они это делают, вы знаете.

— А третий?

Она посмотрела ему в лицо.

— Третий — что ему сказала я, — сказала она.

Астахов приподнялся на локте, и рёбра ему это припомнили.

— Вы?

— Не так, как вы подумали, — сказала женщина. — Я не звонила ему и я его не знаю.

Она сцепила пальцы.

— Но я тридцать лет собираю бумаги, Михаил Сергеевич, — сказала она. — Я покупаю базы у ритуальных агентов. Я держу людей в палатках. Я веду тетради, и в этих тетрадях записано, кто к кому ходит и когда.

Она подняла глаза.

— И я не знаю, кто их читает после меня, — сказала Ольга Тимофеевна.

Она ушла в пять, когда в коридоре загремели с тележкой.

У двери она остановилась.

— Я сказала всё, что должна была, — сказала она. — Больше я не приду.

— Вы говорили, третий раз последний.

— Он и был последний, — сказала она. — Мне шестьдесят шесть лет, я живу одна, и я тридцать лет делала работу, которая, как выяснилось, помогала не тем.

Она взяла сумку.

— Я вам оставлю кое-что, — сказала она. — Не сегодня. Придёт по почте, недели через две.

— Что придёт?

— Восемь тетрадей Кирилла Гнатюка, — сказала Ольга Тимофеевна. — И мои. Их тридцать одна.

Астахов приподнялся.

— Зачем?

— Затем, что я больше не могу их держать, — сказала она. — И затем, что вы единственный человек в этой стране, у которого есть подвал, книга и десять живых людей вокруг.

Она открыла дверь.

— И вот последнее, — сказала она. — Ваша сестра была права, а я испугалась. Я это поняла не сразу, я это поняла позапрошлой осенью, когда узнала, что в Северодольске появился майор, к которому ходят.

Она посмотрела на него.

— Я тридцать лет считала, что мы должны сидеть по одному, — сказала Ольга Тимофеевна. — А вы за четыре года собрали десятерых, и ни один из них пока не умер.

— Четверо умерли, — сказал Астахов.

— Не ваши, — сказала она. — Ваши живы все.

Она вышла.

Астахов лежал в пустой палате и слушал, как в коридоре разносят ужин, и думал о том, что это неправда.

Ветлицкая умерла в апреле позапрошлого года, за два дня до того, как собиралась ему позвонить.

Никодимыч умер в сентябре прошлого.

Гнатюк Семён Петрович не дошёл до него полтора километра.

А Настя ехала по Северному мосту в двадцать три сорок, в дождь, через сутки после того, как сказала чужой женщине на кухне: их надо собрать.

Через неделю он приехал снова, с папкой.

— Значит, так, — сказал Шмелёв. — Бережные. Я взял всё, до чего дотянулся: загс, паспортные, пенсионный, кадастр, медицина, суды.

— Сколько?

— По области — сто девять человек с такой фамилией, — сказал Шмелёв. — Из них в Ключах и Заозёрском районе — двадцать два.

— Мужчины около восьмидесяти?

— Четверо, — сказал Шмелёв. — И вот с ними интересно.

Он разложил листы.

— Первый: Бережной Иван Кузьмич, восемьдесят один год, живёт в Заозёрье, лежачий с двадцать первого года, инвалид первой группы. Отпадает.

— Второй?

— Бережной Пётр Саввич, семьдесят восемь, Ключи. Работает сторожем на лодочной станции. Женат сорок лет, четверо внуков, вся жизнь на виду.

— Третий?

— Бережной Тарас Игнатьевич, семьдесят девять, — сказал Шмелёв. — И вот тут я споткнулся.

— Почему?

— Потому что он есть и его нет, — сказал Шмелёв. — Прописан в Ключах, дом на Луговой. Паспорт менян в двадцать первом. Пенсию получает на карту, каждый месяц, исправно.

— И?