"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— И?

— Ко мне приходили.

Астахов встал.

— Когда?

— Сегодня, — сказал Гаевой. — Часа три назад. Постучали, я открыл.

— Кто?

— Мужчина, — сказал он. — Старик. Лет восемьдесят.

Астахов уже искал ключи от машины и вспомнил, что за руль ему нельзя ещё две недели.

— Роман Валентинович, слушайте меня внимательно. Он ушёл?

— Ушёл.

— Вы в доме?

— В доме. Я дверь запер.

— Дверь откройте, — сказал Астахов.

— Что?

— Откройте дверь, возьмите собаку и идите к соседям, — сказал Астахов. — К любым, где горит свет. Скажите, что вам плохо, и оставайтесь там. Я приеду через сорок минут.

— Михаил Сергеевич.

— Идите.

— Он ничего не сделал, — сказал Гаевой.

Астахов остановился.

— Что он сделал?

— Он со мной поговорил, — сказал Гаевой. — Двадцать минут. Он на крыльце стоял, я его в дом не пустил.

— О чём?

— Обо мне, — сказал Гаевой. — Он всё про меня знал. Что я в мае увидел на лестнице. Что я вторую тетрадь веду. Что у меня в ней одиннадцать записей.

Астахов стоял посреди кабинета, держась за спинку стула.

— Что он сказал в конце?

Гаевой помолчал.

— Он сказал: «Ты, сынок, пока один, и тебе ничего не будет», — проговорил он. — «А вот к нему не езди».

— К кому?

— К вам, — сказал Гаевой.

В Ключи его отвёз Пашка.

Гаевой сидел у соседей — пожилая пара, телевизор, кот, — и пил чай, и собака лежала у него в ногах.

Они вышли на улицу.

— Опишите его, — сказал Астахов.

— Не могу, — сказал Гаевой.

— Роман Валентинович.

— Я четыре часа пытаюсь, — сказал он. — Я специально сел и стал вспоминать, как вы учили: рост, телосложение, одежда, руки.

— И?

— Рост средний, — сказал Гаевой. — Телосложение обычное. Куртка тёмная. Шапка вязаная.

— Лицо?

— Обыкновенное, — сказал он с отчаянием. — Михаил Сергеевич, я его двадцать минут в упор рассматривал. Я на него смотрел, зная, кто он такой примерно может быть. Я себе говорил: запоминай.

— И?

— И у меня ничего нет, — сказал Гаевой. — Как будто я смотрел на стену.

Астахов молчал.

— Он не как те, — сказал Гаевой вдруг.

— В смысле?

— У тех лицо шевелится, — сказал он. — Я это видел трижды, я знаю, как это. А у него не шевелилось. У него было нормальное человеческое лицо, и я его не запомнил.

— Голос?

— Голос помню, — сказал Гаевой. — Спокойный. Негромкий. Он ни разу не повысил и ни разу не сделал паузу, чтобы я испугался. Он говорил, как будто зачитывает.

— Что-нибудь ещё?

Гаевой подумал.

— Руки, — сказал он. — Он всё время держал их перед собой, одна в другой. И у него на правой не хватало половины мизинца.

Астахов очень медленно повернул голову.

— Вы это видели?

— Да, — сказал Гаевой. — Он в какой-то момент показал на дорогу, и я увидел.

Он посмотрел на Астахова.

— Это же примета? — сказал он. — Это ведь настоящая примета?

— Это настоящая примета, — сказал Астахов.

Литвина Астахов привёз в Ключи через два дня.

Они приехали втроём — с Пашкой, потому что Астахову было нельзя за руль, — и дворник всю дорогу молчал и смотрел в окно.

К дому Гаевого он подходить не стал.

Он вышел за два двора и пошёл пешком: по улице, мимо, до конца, потом обратно, потом ещё раз. Он делал это сорок минут, и Астахов ждал в машине и смотрел, как маленькая фигура в рабочей куртке ходит взад-вперёд по деревенской улице.

Литвин вернулся и сел на заднее сиденье.

— Ну? — сказал Астахов.

— Ничего, — сказал дворник.

— Совсем?

— Совсем, товарищ майор. — Он потёр лицо. — Я тут прошёл шесть раз. Тут двадцать дворов, я мимо каждого. Ни закипающего, ни ровного, ни погребного. Пусто.

— А он тут был два дня назад.

— Значит, был, — сказал Литвин. — И ничего не оставил.

Он посмотрел в окно.

— Я вам объясню, как это устроено, — сказал он. — Когда человек к чему-то идёт, он вокруг себя как бы натаптывает. Как тропинку. Я по этой тропинке и хожу.

— И?

— А этот не топчет, — сказал дворник. — Он приходит по чистому и уходит по чистому.

Он помолчал.

— И вот что я вам скажу, товарищ майор, и мне от этого нехорошо, — сказал Литвин. — Я за сорок два года выучил, что от всякого человека что-нибудь да идёт. От доброго, от злого, от больного, от здорового — всегда есть чем.

— И от него?

— От него ничего, — сказал Литвин. — Как от вас.

В машине стало тихо.

Пашка на переднем сиденье медленно повернул голову.

— Гордей Никитич, — сказал Астахов. — Вы это понимаете как?

— Я это понимаю плохо, — сказал дворник. — Я это чую и не понимаю.

Он застегнул куртку.

— Но одну вещь я вам скажу, — проговорил он. — Я вас не слышу три года и не боюсь. А от него мне сегодня, когда я шестой раз мимо шёл, стало не по себе.

— Почему, если ничего?

Литвин посмотрел на него.

— Потому что от вас пусто и живо, — сказал он. — А от него пусто и пусто.

В бане на Заводской собрались в конце ноября — в последний раз в старом составе, хотя тогда этого никто не знал.

Их было шестеро.

Астахов сказал им прямо: в области живёт человек, который пятьдесят четыре года убирает видящих; он известен по имени; он приходил к Гаевому в Ключи и разговаривал с ним двадцать минут.

— Он к вам не придёт, — сказал Астахов. — Вы ему не нужны. Он берёт только своих.

— Мы это знаем, — сказал Ефим Кузьмич.

— Тогда зачем я это говорю?

— Затем, что вы честный, — сказал слесарь. — Вы нам всегда говорите то, что нас не касается. Ваш дед так не делал.

Стельмах, сидевший у стены, шевельнулся.

— Товарищ майор, — сказал он. —