Главная тайная истина мира - Дэвид Гребер

Ознакомительная версия. Доступно 21 из 103 стр. элементы. Так, Джон Адамс в своем тексте «Защита конституций» доказывал, что по-настоящему эгалитарных обществ не существует, а все известные человеческие общества всегда состояли из верховного лидера, аристократии (неважно, основанной на богатстве или «естественной аристократии» добродетели), и публики и что римская конституция является наилучшим способом сбалансировать власть каждого из этих элементов[33]. Американская конституция была призвана воспроизвести этот баланс путем создания сильной президентской власти, Сената, представляющего интересы богатых, и Конгресса, представляющего народ – хотя полномочия последнего в основном ограничивались обеспечением народного контроля над распределением налоговых средств. Этот республиканский идеал лежит в основе всех «демократических» конституций, и по сей день многие консервативные мыслители в Америке любят отмечать, что «Америка – не демократия, а республика». С другой стороны, как замечает Джон Маркофф, «те, кто называл себя демократами в конце XVIII века, как правило, с большим недоверием относились к парламентам, откровенно враждовали с конкурирующими политическими партиями, критиковали тайное голосование, не проявляли интереса к женскому избирательному праву или даже выступали против него, а порой и терпимо относились к рабству» – что, опять же, вряд ли удивительно для людей, стремившихся возродить нечто напоминающее Древние Афины [34].

В то время даже революционные режимы считали открытых сторонников демократии – таких как, например, Том Пейн – крошечным меньшинством агитаторов-бунтарей. Ситуация начала меняться лишь в течение следующего столетия. В Соединенных Штатах, по мере расширения избирательного права в первые десятилетия XIX века, некоторые политики, которым всё чаще приходилось бороться за голоса мелких фермеров и городских рабочих, стали использовать термин «демократия». Первым это сделал Эндрю Джексон, начав называть себя демократом в 1820‐х годах. В течение двадцати лет почти все политические партии, не только популисты, но даже самые консервативные, последовали его примеру. Во Франции социалисты начали призывать к «демократии» в 1830‐х годах, с аналогичным результатом: в течение десяти – пятнадцати лет этот термин стали использовать даже умеренные и консервативные республиканцы, вынужденные соперничать с ними за голоса избирателей[35].

В этот же период происходит радикальная переоценка Афин, которые, опять же начиная с 1820‐х годов, воспринимаются уже не в качестве кошмарного примера правления, основанного на агрессивной психологии толпы, но как воплощение благородного идеала публичного участия[36]. Однако происходит это вовсе не потому, что кто-либо в этот период поддерживает прямую демократию в афинском духе, даже на локальном уровне (наоборот, скорее кажется, что именно сам факт отсутствия поддержки и сделал возможной реабилитацию Афин). По большей части политики просто стали использовать слово «демократия» вместо слова «республика», не меняя при этом смысла. Я подозреваю, что новое позитивное восприятие Афин было связано в первую очередь с массовым интересом к событиям в Греции того времени, и конкретно к войне за независимость против Османской империи в 1821–1829 годах. Было трудно не увидеть в этом повторение противостояния греческих городов-государств и Персидской империи, воспетого Геродотом, чье описание Греко-персидских войн стало чем-то вроде основополагающего текста, противопоставляющего свободолюбивую Европу деспотическому Востоку, и, конечно же, переориентация с Фукидида на Геродота не могла не пойти на пользу имиджу Афин.

Когда такие романисты, как Виктор Гюго, и такие поэты, как Уолт Уитмен, начали прославлять демократию как прекрасный идеал – что вскоре и произошло, – они ориентировались не на словесные игры элиты, а на более широкие настроения народа, благодаря которым мелкие фермеры и городские рабочие были изначально благосклонно настроены к демократии, несмотря на то, что политическая элита по-прежнему использовала это слово главным образом как ругательство. Другими словами, «демократический идеал» не возник из западной литературно-философской традиции. Скорее он был ей навязан. В действительности представление о том, что демократия является сугубо «западным» идеалом, появилось гораздо позже. На протяжении большей части XIX века, когда европейцы противопоставляли себя «Востоку», они делали это именно как «европейцы», а не как «люди Запада» [37]. За редким исключением, под «Западом» обычно подразумевались Северная и Южная Америка. Только в 1890‐х годах, когда европейцы начали рассматривать Соединенные Штаты как равноправную часть той же самой цивилизации, многие стали использовать этот термин в его современном значении[38]. Хантингтоновская «западная цивилизация» появилась еще позже: это понятие впервые было разработано в американских университетах после Первой мировой войны, в то время, когда немецкие интеллектуалы уже вовсю спорили о том, являются ли они вообще частью Запада[39]. В ХХ веке концепция «западной цивилизации» оказалась идеально подходящей для эпохи постепенного распада колониальных империй, поскольку позволяла объединить бывшие колониальные метрополии с их самыми богатыми и могущественными поселенческими колониями, одновременно настаивая на их общем моральном и интеллектуальном превосходстве и отказываясь от идеи, что на них лежит общая ответственность «цивилизовать» кого-либо еще. Специфическое напряжение, заметное в таких выражениях, как «западная наука», «западные свободы» или «западные потребительские товары», – отражают ли они универсальные истины, которые должны признавать все люди, или являются продуктами одной из многих традиций? – по-видимому, связано с неоднозначностью исторического момента их появления. Получившиеся в результате формулировки, как я уже отмечал, настолько противоречивы, что трудно представить, как они могли вообще появиться, если не для удовлетворения весьма специфической исторической потребности.

Однако если присмотреться к этим выражениям повнимательнее, становится ясно, что всё «западное» является результатом бесконечных взаимосвязей. «Западная наука» состоит из открытий, сделанных на многих континентах, и сегодня в значительной степени создается не западными учеными. «Западные потребительские товары» всегда делались из материалов, добываемых по всему миру, многие из них явно копировали азиатские изделия, а сегодня все они производятся в Китае. Можно ли сказать то же самое о «западных свободах»? Читатель, вероятно, догадывается, каким будет мой ответ.

Д. РЕКУПЕРАЦИЯ

Один из главных спорных вопросов в дебатах о происхождении капитализма заключается в том, возник ли капитализм (или, в некоторых вариантах этого спора, индустриальный капитализм) прежде всего в рамках европейских обществ или его зарождение может быть понято исключительно в более широком контексте мир-системы, связывающей Европу и ее заморские территории, рынки и источники рабочей силы. Я думаю, этот спор стал возможным потому, что очень многие формы капитализма появились очень рано – во многих случаях можно сказать, что они существовали, пусть и в зачаточной форме, уже на заре европейской экспансии. Но вот о демократии этого не скажешь. Даже если следовать общепринятому сегодня отождествлению республиканских форм правления с демократией, к моменту их появления в имперских центрах вроде Британии и Франции и колониях вроде США атлантическая система существовала уже почти три столетия.

Среди самых интересных ответов Хантингтону, на мой взгляд, особого внимания заслуживает исследование Джованни Арриги, Ифтихара Ахмада и Мин-уэя Ши, проанализировавших историю нескольких веков европейской экспансии, особенно в Азии, с точки зрения мир-системного анализа [40]. Они показывают, что в тот самый период, когда европейские державы стали считать

Ознакомительная версия. Доступно 21 из 103 стр.