Главная тайная истина мира - Дэвид Гребер

Ознакомительная версия. Доступно 21 из 103 стр. все его тезисы, касающиеся незападных цивилизаций. Здесь читатель вполне может задаться вопросом, зачем я уделяю ему столько внимания. Причина в том, что аргументы Хантингтона, отчасти благодаря своей нелепости, выявляют непоследовательность целого ряда допущений, которые разделяют практически все. Насколько мне известно, ни один из его критиков не оспаривал идею того, что существует некий единый «Запад», который можно рассматривать одновременно как литературную традицию, берущую начало в Древней Греции, и как повседневную культуру современных жителей Западной Европы и Северной Америки. Допущение о том, что идеи индивидуализма и демократии обладают какой-то «западной» спецификой, тоже никем не оспаривается. Все эти допущения просто принимаются как основа для дискуссии. Для одних следующий шаг заключается в том, чтобы провозгласить Запад колыбелью свободы, для других – чтобы осудить его как источник имперского насилия. Однако почти невозможно найти политического, философского или социального мыслителя, левого или правого, кто бы поставил под сомнение саму возможность сказать что-либо содержательное о «западной традиции». А многие из наиболее радикальных мыслителей, похоже, считают невозможным сказать нечто содержательное о чем-либо другом[22].

Примечание: Об ускользании западного взгляда

Мой тезис заключается в том, что само понятие «Запада» основано на постоянном размывании границы между текстуальными традициями и формами повседневной практики. Вот особенно яркий пример: в 1920‐е годы французский философ по имени Люсьен Леви-Брюль написал серию книг, где предположил, что во многих обществах, изучаемых антропологами, можно наблюдать «пралогическое мышление» [23]. Он утверждал, что, в то время как современные западные люди руководствуются логико-экспериментальным мышлением, первобытные народы руководствуются совершенно иными принципами. Нет нужды подробно излагать всю его аргументацию. Всё, что Леви-Брюль говорил о первобытной логике, почти сразу подверглось критике и сегодня считается полностью дискредитированным. Однако его критики по большей части упустили из виду, что Леви-Брюль сравнивал яблоки с апельсинами. По сути, он собрал самые загадочные примеры ритуальных высказываний (ritual statements) или удивительные реакции на необычные обстоятельства, которые смог почерпнуть из наблюдений европейских миссионеров и колониальных чиновников в Африке, Новой Гвинее и подобных местах, и попытался вывести их общую логику. Затем он сравнил этот материал не с аналогичным материалом, собранным во Франции или какой-либо другой западной стране, а с совершенно идеализированным ви́дением того, как должны вести себя представители Запада, основанным на философских и научных текстах (подкрепленным, знамо дело, наблюдениями за тем, как философы и другие ученые ведут себя, обсуждая и споря о таких текстах). Результаты такого сравнения откровенно абсурдны – мы все знаем, что обычные люди не применяют аристотелевские силлогизмы и экспериментальные методы в своих повседневных делах, – но магия этого стиля письма как раз в том, что читателя никогда не заставляют об этом задуматься.

А ведь такой стиль крайне распространен. В чем же магия? Главным образом в том, что заставляет читателя соотносить себя с неким абстрактным разгадывателем головоломок. Этот мотив явно прослеживается в истории западной философской традиции, особенно начиная с текстов Аристотеля, которые, по сравнению с аналогичными текстами других философских традиций (отправной точкой которых редко выступали столь оторванные от контекста мыслители), создают впечатление, будто вселенная была сотворена вчера, и подразумевают, что никаких предварительных знаний не требуется. Более того, существует тенденция изображать рассказчика как здравомыслящего человека перед лицом неких экзотических обычаев – именно это позволяет, например, современному немцу читать «О происхождении германцев и местоположении Германии» Тацита, автоматически ставя себя на место итальянского рассказчика, а не своего собственного предка [24], или итальянскому атеисту читать отчет англиканского миссионера о каком-то ритуале в Зимбабве, не задумываясь ни на минуту о приверженности самого этого наблюдателя странным ритуалам чаепития или доктрине пресуществления. Отсюда появляется возможность представить всю историю Запада как историю «изобретений» и «открытий». Есть и еще один фактор: даже намереваясь разобраться в этих вопросах, как я сейчас, фактически становишься частью канона, и давление традиции начинает казаться непреодолимым.

«Западный индивид» Леви-Брюля, да и большинства современных антропологов, это прежде всего безликий, рациональный наблюдатель, точка зрения вне тела, тщательно очищенная от любого индивидуального или социального содержания, из которой мы должны исходить, когда пишем тексты определенного жанра. Такой индивид имеет мало общего с реальным человеком, который когда-либо существовал, взрослел, испытывал любовь, ненависть и привязанности. Это чистая абстракция. Осознание всего этого создает для антропологов ужасную проблему: если «западного индивида» на самом деле не существует, что принять за точку отсчета?

Мне, однако, кажется, что более серьезная проблема здесь возникает для тех, кто хочет рассматривать эту абстрактную фигуру в качестве носителя «демократии». Если демократия – это коллективное самоуправление, то «западный индивид» лишен всяких связей с коллективом. Этого рационального наблюдателя, не имеющего практически никаких других качеств, еще можно представить себе как главного героя определенных форм рыночной экономики, но сделать его (если не указано иное, предполагается, что наш герой – мужчина) демократом можно лишь в том случае, если под демократией понимается что-то вроде рынка, участники которого руководствуются лишь набором экономических интересов. Такой взгляд продвигает теория рационального выбора, и с некоторыми оговорками можно сказать, что именно он неявно предполагается основными подходами к демократическому принятию решений, присутствующими в литературе еще со времен Руссо и рассматривающими «делиберацию» как простое согласование интересов, а не как процесс конституирования самих субъектов[25]. Очень трудно представить себе этого абстрактного индивида, оторванного от конкретного сообщества, вступающим в диалог или идущим на такой компромисс, которые требуются для участия в сколько-нибудь более содержательном демократическом процессе, чем периодическое голосование на выборах.

Перестройка мир-систем

Читатель, возможно, посчитает уместным спросить: если «Запад» – это бессмысленная категория, как мы вообще можем обсуждать подобные вопросы? Мне кажется, что нам нужен совершенно новый набор категорий. Хотя это едва ли подходящее место для их разработки, я уже отмечал в других работах, что существует целый ряд терминов – начиная с «Запада», но также включая такие понятия, как «модерн», – которые не помогают мышлению, а фактически подменяют собой мысль[26]. Глядя на области концентрации городской жизни либо на литературно-философские традиции, трудно избавиться от впечатления, что на протяжении большей части своей истории Евразия была разделена на три основных центра: восточную систему, сосредоточенную вокруг Китая, южноазиатскую, сосредоточенную вокруг того, что сейчас называется Индией, и западную цивилизацию, сосредоточенную вокруг того, что мы сейчас называем «Ближним Востоком», в разное время простиравшуюся на разную глубину в направлении Средиземноморья[27]. В терминах мир-системного анализа, в течение большей части Средневековья Европа и Африка, по-видимому, находились в практически одинаковых отношениях с государствами ядра, расположенными в Месопотамии и Леванте: они были классическими экономическими перифериями, импортировавшими промышленные товары и поставлявшими сырье, такое как золото и серебро, а также, что немаловажно, большое количество рабов. (После восстания африканских

Ознакомительная версия. Доступно 21 из 103 стр.