Главная тайная истина мира - Дэвид Гребер

Ознакомительная версия. Доступно 21 из 103 стр. можно ожидать его демократического устройства, потому что грести или использовать пращу может каждый. Другими словами, если человек вооружен, с его мнением так или иначе приходится считаться. Наиболее яркую иллюстрацию этого принципа можно найти в «Анабасисе» Ксенофонта, где рассказывается история об армии греческих наемников, внезапно оставшихся без предводителя и заблудившихся в глубине Персии. Они выбирают новых командиров и затем проводят коллективное голосование, чтобы решить, что им делать дальше. В подобных случаях, даже если соотношение голосов составляет шестьдесят на сорок, все понимают, каков баланс сил и что случится, если дело дойдет до столкновения. В этом смысле каждый голос был в буквальном смысле покорен.

Иначе говоря, здесь тоже происходит (или могло бы произойти) слияние процессов принятия решений и их исполнения, но иным способом, чем в случае консенсуса.

Римские легионы могли быть организованы по тем же демократическим принципам, что и было основной причиной, почему им запрещалось входить в Рим. Наконец, когда Макиавелли возродил понятие демократической республики на заре эпохи «модерна», он сразу же вернулся к представлению о вооруженном народе. В свою очередь, это помогает объяснить происхождение самого понятия «демократия», которое, по-видимому, было придумано элитистскими противниками демократии как своего рода ругательство: оно буквально означает «силу» или даже «насилие» народа. Кратос, а не архос. Элитисты, придумавшие это слово, всегда считали, что демократия не слишком отличается от обычных беспорядков или власти толпы; впрочем, решение, которое предлагали они сами, сводилось к перманентному завоеванию народа кем-то другим. По иронии судьбы, когда, руководствуясь этим соображениями, они успешно подавляли демократию (что обычно и происходило), это приводило к ситуации, когда единственным способом узнать волю основной массы населения были именно беспорядки, ставшие вполне институционализированной практикой, например, в имперском Риме или Британии XVIII века.

Вопрос, заслуживающий исторического исследования, касается степени, в которой такие явления на самом деле поощрялись государством. Здесь я, конечно, имею в виду не сами беспорядки, а то, что я бы назвал их «уродливым зеркалом»: институты, продвигаемые или поддерживаемые элитами, которые укрепляли представление о том, что народное самоуправление может быть только насильственной, хаотичной и произвольной «властью толпы». Я подозреваю, что такие институты весьма распространены в авторитарных режимах. Например, вспомним, что ключевым публичным пространством в демократических Афинах была агора, тогда как в авторитарном Риме это был цирк, где собирались плебеи, чтобы посмотреть на скачки, гладиаторские бои или массовые казни. Такие зрелища спонсировались либо непосредственно государством, либо, чаще, отдельными представителями элиты [29]. Особенно любопытным элементом гладиаторских боев было то, что они действительно включали в себя некое подобие народного участия: побежденных убивали или щадили по решению зрителей. Однако если процедуры афинской агоры были призваны максимально подчеркнуть достоинство демоса и обеспечить тщательный и вдумчивый характер обсуждений – несмотря на то, что эти решения приводились в исполнение путем принуждения и порой могли быть ужасающе кровожадными, – то римский цирк был почти полной противоположностью агоры, больше похожей на регулярный самосуд, проводимый от имени толпы и оплачиваемый государством. Практически все качества, приписываемые «толпе» позднейшими авторами, враждебно настроенными по отношению к демократии, – капризность, явная жестокость, раздробленность (болельщики соперничающих команд, участвовавших в гонках колесниц, регулярно устраивали драки на улицах), поклонение герою, безумные страсти – в римском амфитеатре всё это не только терпелось, но и поощрялось. Всё происходило так, как если бы авторитарная элита стремилась постоянно напоминать публике о том, какой кошмарный хаос наступит, если только люди возьмут власть в свои руки.

Подчеркивая военные истоки прямой демократии, я не хочу сказать, что народные собрания, скажем, в средневековых городах или городские собрания в Новой Англии не были упорядоченными и исполненными достоинства процедурами, хотя, вероятно, и здесь это достигалось не в последнюю очередь благодаря стремлению к достижению минимального консенсуса. Как бы там ни было, похоже, что у них не слишком получилось развеять идею представителей политической элиты о том, что народное правление будет больше напоминать цирковые представления и беспорядки имперского Рима и Византии. Авторы «Федералиста»[30], как и почти все другие образованные люди того времени, считали само собой разумеющимся, что то, что они называли демократией – имея в виду прямую или «чистую» демократию, как они иногда выражались, – по своей природе является самой нестабильной и беспокойной формой правления, не говоря уже о том, что она ставит под угрозу права меньшинств (конкретным меньшинством, которое они имели в виду в данном случае, были богатые). Только после того, как понятие «демократия» было фундаментально переосмыслено и в него был включен принцип репрезентации – термин, который сам по себе имеет весьма любопытную историю, поскольку, как любил подчеркивать Корнелиус Касториадис, он относился к представителям народа перед королем, то есть фактически внутренним послам, а вовсе не к тем, кто сам был бы наделен хоть какой-нибудь властью, – оно реабилитировалось в глазах уважаемых политических теоретиков и приобрело то значение, которое имеет сегодня[31]. В следующем разделе позвольте мне кратко остановиться на том, как это произошло.

В. О ФОРМИРОВАНИИ «ДЕМОКРАТИЧЕСКОГО ИДЕАЛА»

Этот процесс занял удивительно много времени. В течение первых трехсот лет существования североатлантической системы под демократией по-прежнему понимали «толпу». Так продолжалось даже в «век революций». Практически во всех случаях авторы документов, считающихся сегодня первыми демократическими конституциями Франции и Соединенных Штатов, отвергали любые предположения о том, что они пытались ввести демократию. Как заметил Франсис Дюпюи-Дери, основатели современных электоральных систем в США и Франции были настроены явно антидемократически. Этот антидемократизм можно отчасти объяснить их обширными знаниями литературных, философских и исторических текстов греко-римской античности. Что касается политической истории, то американские и французские политические деятели часто считали себя прямыми наследниками классической цивилизации и верили, что на протяжении всей истории, от Афин и Рима до Бостона и Парижа, одни и те же политические силы сталкивались в вечной борьбе. Авторы конституций выбрали сторону республиканских сил в борьбе против аристократических и демократических, и Римская республика стала политической моделью как для американцев, так и для французов, тогда как афинскую демократию презирали как контрмодель [32].

Например, большинство образованных людей англоязычного мира конца XVIII века узнавали об афинской демократии главным образом из перевода Фукидида, выполненного Томасом Гоббсом. Их вывод о том, что демократия является нестабильной и хаотичной формой правления, склонной к фракционности и демагогии и обладающей сильной тенденцией к переходу в деспотизм, едва ли можно считать неожиданным.

Иными словами, политики преимущественно враждебно относились ко всему мало-мальски похожему на демократию, поскольку считали себя наследниками того, что мы сегодня называем «западной традицией». Идеал Римской республики был закреплен, например, в американской конституции, авторы которой вполне сознательно пытались подражать римской «смешанной конституции», уравновешивающей монархические, аристократические и демократические

Ознакомительная версия. Доступно 21 из 103 стр.