Главная тайная истина мира - Дэвид Гребер

Далее он объясняет, что это разнообразие также включало классовый плюрализм (сильную аристократию), социальный плюрализм (представительные органы), лингвистическое разнообразие и так далее. Всё это постепенно подготавливает почву, говорит Хантингтон, для уникальной сложности западного гражданского общества. Нетрудно показать, насколько всё это смехотворно. Например, можно напомнить читателю, что в Китае и Индии на протяжении большей части их истории было куда больше религиозного плюрализма, чем в Западной Европе [19]; что для большинства обществ Азии было характерно головокружительное многообразие монашеских орденов, гильдий, религиозных объединений, тайных обществ, братств, профессиональных и общественных групп и что ни одно из них так и не прибегло к столь типично западным методам насаждения единообразия, как война на истребление еретиков, инквизиция или охота на ведьм. Но самое удивительное, что Хантингтон пытается превратить саму непоследовательность своей категории в ее определяющую черту. Сначала он описывает азиатские цивилизации таким образом, что они по определению не могут быть плюралистичными, а затем, если читатель заметит, что у людей, которых он объединяет в рамках обобщенного «Запада», нет почти ничего общего: ни языка, ни религии, ни философии, ни формы правления, – Хантингтон может просто сказать, что плюрализм является определяющей чертой Запада. Это идеальный пример круговой аргументации.

В большинстве пунктов аргументация Хантингтона – не что иное, как типичный, старомодный ориентализм: европейская цивилизация представлена как внутренне динамичная, а «Восток», по крайней мере неявно, как неподвижный, вечный, монолитный. Однако я бы хотел привлечь внимание к тому, насколько на самом деле непоследовательными являются хантингтоновские понятия «цивилизации» и «культуры». В конце концов, слово «цивилизация» можно употреблять двумя очень разными способами. Им можно обозначать общество, в котором люди живут в городах, как это сделал бы археолог, описывая долину Инда. Или оно может означать утонченность, образованность, культурные достижения. Понятие «культуры» в целом столь же двойственно. Его можно использовать в антропологическом смысле, обозначая структуры чувствования, символические коды, которые представители данной культуры впитывают по мере взросления и которые наполняют все аспекты их повседневной жизни: то, как люди разговаривают, едят, женятся и выходят замуж, жестикулируют, музицируют и так далее. В терминологии Бурдье культуру, понимаемую таким образом, можно назвать габитусом[20]. Либо можно использовать это слово относительно «высокой культуры»: наиболее выдающихся и глубоких произведений той или иной художественной, литературной или философской элиты. Настойчивое стремление Хантингтона определять Запад исключительно через его наиболее выдающиеся и ценные концепции – такие как свобода или права человека – показывает, что он имеет в виду главным образом второе, «элитарное» значение обоих понятий. В конце концов, если определять «культуру» в антропологическом смысле, то очевидно, что наиболее непосредственными наследниками древних греков будут не англичане или французы, а современные греки. Тогда как в системе Хантингтона греки отпали от Запада более пятнадцати веков назад, когда выбрали неправильную форму христианства.

Короче говоря, чтобы понятие «цивилизации», как его использует Хантингтон, имело хоть какой-то смысл, цивилизации нужно рассматривать, по сути, как книжные традиции. При таком подходе можно утверждать, что Наполеон или Дизраэли – в большей мере наследники Платона и Фукидида, чем грек-пастух, живший с ними в одно и то же время: ибо в отличие от пастуха они, скорее всего, читали Платона и Фукидида. Западная культура – это не просто набор идей, но набор идей, которые передаются через учебники и обсуждаются в лекционных залах, кафе или литературных салонах. В противном случае было бы трудно представить себе, каким образом вообще могла возникнуть цивилизация, начинающаяся в Древней Греции, продолжающаяся в Древнем Риме, переживающая период полураспада в мире католического Средневековья, затем возрождающаяся в итальянском Ренессансе и далее живущая в основном в странах Северной Атлантики. Кроме того, невозможно было бы объяснить, почему на протяжении большей части своей истории такие «западные концепции», как права человека и демократия, существовали в сугубо потенциальной форме.

Можно сказать, что это – литературная и философская традиция, совокупность идей, впервые сформулированных в Древней Греции, а затем передаваемых через книги, лекции и семинары на протяжении нескольких тысяч лет, постепенно продвигаясь на запад, пока их либеральный и демократический потенциал не был полностью реализован в небольшом числе стран, омываемых Атлантическим океаном, сто или двести лет назад. Как только эти идеи были закреплены в новых демократических институтах, они начали проникать в социальный и политический здравый смысл обычных граждан. В итоге их сторонники увидели универсальное значение этих идей и попытались навязать их остальному миру. Но здесь они столкнулись с пределом своих возможностей, поскольку их экспансия не может продолжаться там, где существуют столь же влиятельные, конкурирующие текстовые традиции – основанные на изучении Корана или учениях Будды, – которые прививают другие концепции и ценности.

Такая позиция была бы, по крайней мере, интеллектуально последовательной. Можно назвать ее теорией цивилизации как книжной традиции. По-своему она довольно убедительна. Опираясь на эту теорию, можно было бы утверждать, что принадлежность к Западу никак не связана с габитусом и не имеет ничего общего с глубинными, укорененными на телесном уровне представлениями о мире, которые человек усваивает в детстве и которые одних людей превращают в английских дам из высшего общества, других – в баварских деревенских парней или итальянских ребят из Бруклина. Запад – это, скорее, литературно-философская традиция, к которой они приобщаются, как правило, в подростковом возрасте, хотя, безусловно, некоторые элементы этой традиции постепенно становятся частью общего мировоззрения каждого человека. Проблема в том, что, если бы Хантингтон последовательно применял эту модель, это разрушило бы его аргументацию. Если цивилизации – это не габитус, укорененный в теле и сознании человека, то почему же перуанка из высшего общества или деревенский парень из Бангладеш не могут пройти ту же учебную программу и стать такими же «западными», как и все остальные? Однако именно эту возможность Хантингтон и пытается опровергнуть.

В результате он вынужден постоянно переключаться между двумя значениями слова «цивилизация» и двумя значениями слова «культура». Запад чаще всего определяется через самые высокие свои идеалы, но иногда также через воспроизводящиеся институциональные структуры – например, все эти раннесредневековые гильдии и монашеские ордена, которые, по-видимому, не были вдохновлены чтением Платона и Аристотеля, а каким-то образом появились сами по себе. С одной стороны, западный индивидуализм рассматривается как абстрактный принцип, как правило подавляемый на практике, как идея, сохранившаяся в древних текстах, которая время от времени поднимает голову в документах вроде Великой хартии вольностей. С другой стороны, он рассматривается как представление, глубоко укорененное в народном сознании, которое будет абсолютно непонятным людям, воспитанным в другой культурной традиции.

Выше я говорил, что Хантингтон – это легкая мишень для критики. Его аргументация в «Столкновении цивилизаций?» необычайно небрежна [21]. Критики, как и следовало ожидать, разгромили почти