Главная тайная истина мира - Дэвид Гребер
Эти споры в гораздо большей степени споры о словах, чем о практиках. Как раз по вопросам практики наблюдается неожиданное единство, особенно среди более радикальных элементов движения. Сапатистские сообщества Чьяпаса, безработные пикетерос в Аргентине[12], голландские сквоттеры или южноафриканские активисты, борющиеся против выселений[13], – практически все так или иначе согласны, что важно развивать горизонтальные, а не вертикальные структуры, что инициативы должны расти снизу, начинаясь на уровне относительно небольших самоорганизованных групп, а не спускаться сверху по иерархической цепочке, что следует отказаться от постоянных именных руководящих постов и что необходим тот или иной механизм вовлечения в принятие решений маргинализированных групп, обычно исключаемых из традиционных механизмов участия – будет ли это «фасилитация» в североамериканском стиле, женские и молодежные собрания (caucuses), как у сапатистов, или любой другой из бесконечного числа возможных вариантов. Некоторые острые конфликты прошлого, например между сторонниками принятия решений большинством голосов и сторонниками консенсуса, по большей части разрешились или, точнее, стали казаться всё менее актуальными, по мере того как всё больше социальных движений начинают использовать полный консенсус только внутри малых групп, прибегая к различным формам «модифицированного консенсуса» для принятия решений в более крупных коалициях. Возникает что-то новое. Проблема в том, как это назвать. Многие ключевые принципы движения (самоорганизация, добровольная ассоциация, взаимопомощь, отвержение государственной власти) заимствованы из анархистской традиции. Тем не менее многие сторонники этих идей не стремятся или вообще отказываются называть себя анархистами. Подобным образом обстоит дело и с демократией. Сам я, как правило, открыто поддерживаю оба термина, чтобы затем утверждать, что анархизм и демократия по сути тождественны или по крайней мере должны быть таковыми. Однако, как я уже сказал, по этому вопросу нет ни консенсуса, ни даже внятной позиции большинства.
Мне представляется, что всё это тактические, политические вопросы. Слово «демократия» означало множество разных вещей на протяжении своей истории. Когда оно впервые появилось, оно относилось к системе, где граждане сообщества принимали решения с помощью равного голосования в народном собрании. В течение большей части своей истории это слово означало политические беспорядки, бунты, самосуд и межгрупповое насилие, будучи гораздо ближе к современному смыслу понятия «анархия». Лишь сравнительно недавно «демократия» стала означать систему, где граждане государства выбирают представителей для осуществления государственной власти от своего имени. Очевидно, что нет никакой «истинной сущности» демократии, которую можно было бы найти в истории этого понятия. Пожалуй, единственное общее у этих разных значений то, что все они в некотором смысле подразумевают общедоступность политических вопросов, которыми обычно занимается лишь узкий круг элиты, – и считают, что это либо очень хорошо, либо очень плохо. Это понятие всегда было настолько морально нагруженным, что попытка написать беспристрастную и нейтральную историю демократии сама по себе была бы едва ли не противоречием. Большинство исследователей, стремящихся сохранить видимость беспристрастности, просто избегают этого слова. Те же, кто решается сделать о демократии какие-то обобщения, неизбежно следуют той или иной собственной концепции.
Я здесь, безусловно, не исключение. Именно поэтому я считаю, что будет честно с самого начала представить читателю свою точку зрения. Слово «демократия» не случайно остается привлекательным в глазах масс, как бы им ни злоупотребляли тираны и демагоги. Для большинства людей демократия продолжает ассоциироваться с идеей коллективного самоуправления, когда обычные люди сами решают свою судьбу. Эта коннотация существовала уже в XIX веке, и именно поэтому политики того времени, ранее избегавшие этого термина, поначалу неохотно, но всё же начали его использовать, называя себя демократами, и постепенно выстроили историю, в которой представили себя наследниками многовековой традиции, уходящей корнями в античные Афины. Но я также буду исходить из того – без особых научных оснований, поскольку речь здесь идет не о научных, а о моральных и политических вопросах, – что история «демократии» представляет собой нечто большее, чем история слова. Если демократия сводится к ситуации, когда сообщества самостоятельно управляют собственными делами с помощью открытого и относительно эгалитарного процесса публичной дискуссии, то нет никаких причин считать, что эгалитарные формы принятия решений в сельских сообществах Африки или Бразилии менее достойны именоваться демократией, чем конституционные системы большинства современных национальных государств – а во многих случаях они, вероятно, заслуживают этого названия в гораздо большей степени.
С учетом всего сказанного я приведу ряд связанных между собой аргументов, и, пожалуй, лучше всего будет сразу их кратко изложить.
1. Практически все, кто пишет о «демократии», предполагает, что это «западное» понятие, история которого начинается в Древних Афинах. Также предполагается, что именно эту демократию в XVIII и XIX веке начали возрождать политики в Западной Европе и Северной Америке. Таким образом, Западная Европа и ее англо- и франкоязычные поселенческие колонии представляются естественной «средой обитания» демократии. Ни одно из этих предположений не имеет под собой оснований. «Западная цивилизация» – особенно невнятное понятие, которое имеет хоть какой-то смысл только как обозначение определенной интеллектуальной традиции, в целом столь же враждебной ко всему, что мы считаем демократией, как и традиции Индии, Китая или Мезоамерики.
2. При этом демократические практики – процессы эгалитарного принятия решений – появляются практически везде и не являются специфичными для какой-либо конкретной «цивилизации», культуры или традиции. Они возникают везде, где человеческая жизнь течет вне систематических структур принуждения.
3. «Демократический идеал», как правило, появляется в исторических обстоятельствах, когда интеллектуалы и политики, так или иначе лавируя между государствами, массовыми движениями и народными практиками, критически переосмысляют свои собственные традиции – неизменно находясь в диалоге с другими традициями – и обращаются к демократическим практикам прошлого или настоящего, чтобы доказать, что именно их традиция содержит фундаментальное ядро демократии. Я называю такие эпизоды моментами «демократического воссоздания» (democratic refoundation). С точки зрения интеллектуальных традиций они также являются моментами рекуперации, когда идеалы и институты, часто возникающие в результате невероятно сложных форм взаимодействия людей с очень разными традициями и историей, начинают рассматриваться как производные от логики самих этих интеллектуальных традиций. Исторически, и особенно в XIX и XX веках, так происходило не только в Европе, но практически везде.
4. Тот факт, что этот идеал всегда основывается на (хотя бы частично) изобретенных традициях, не означает, что он неаутентичен или нелегитимен – во всяком случае, не больше, чем любой другой идеал. Противоречие,
Ознакомительная версия. Доступно 21 из 103 стр.