Главная тайная истина мира - Дэвид Гребер

Ознакомительная версия. Доступно 21 из 103 стр. рабов в Басре между 868 и 883 годами Аббасидский халифат, по-видимому, переключился на импорт европейских рабов, которые считались более послушными.) На протяжении большей части этого периода Европа и Африка были также и культурными перифериями. Исламский мир в столь многих отношениях напоминает то, что позже назовут «западной традицией», – это и интеллектуальные усилия по синтезу иудеохристианских священных текстов с категориями греческой философии, и литературная традиция, воспевающая куртуазную любовь, и научный рационализм, а также формальное право, пуританский монотеизм, миссионерство, экспансионистский торговый капитализм и даже периоды увлечения «восточным мистицизмом», – что только глубочайшие исторические предубеждения могли помешать европейским историкам признать: исламизация была и остается одной из форм вестернизации, а жители варварских королевств европейского Средневековья стали походить на то, что мы теперь называем «Западом», лишь тогда, когда они сами стали больше походить на исламский мир.

Если всё это так, то процесс, который мы привыкли называть «подъемом Запада», в мир-системных терминах было бы правильнее рассматривать как формирование того, что Мишель-Рольф Труйо назвал «североатлантической системой», которая постепенно заменила собой средиземноморскую полупериферию и превратилась в самостоятельную мир-экономику, первоначально конкурировавшую, а затем в ходе медленного и болезненного процесса вобравшую в себя другую, более старую мир-экономику, центром которой были космополитические общества на берегах Индийского океана [28]. Создание этой североатлантической мир-системы было невообразимой катастрофой, частью которой стало уничтожение целых цивилизаций, массовое порабощение и гибель по меньшей мере ста миллионов человек. Она также создала собственные формы космополитизма, основанные на бесконечном смешении африканских и европейских традиций, а также традиций коренного населения Америки. Изучение истории морского пролетариата Северной Атлантики пока только начинается – это история мятежей, пиратов, восстаний, отступничества, экспериментальных сообществ и всевозможных антиномистских и популистских идей, по большей части замалчиваемая в традиционной историографии; значительная часть этой истории безвозвратно утрачена, но она, по-видимому, сыграла ключевую роль в формировании многих радикальных идей, ставших впоследствии именоваться «демократией» ²⁵. Но не будем забегать вперед. Здесь я бы хотел подчеркнуть, что мы имеем дело не с историей «цивилизаций», развивающихся через процесс самораскрытия в духе Гердера или Гегеля и находящихся в изоляции друг от друга, а с обществами, которые находятся в тесной взаимосвязи.

Б. ДЕМОКРАТИЮ НИКТО НЕ ИЗОБРЕТАЛ

Я начал этот текст с предположения, что историю демократии можно писать двумя совершенно разными способами. Можно написать историю слова «демократия» начиная с Древних Афин либо историю эгалитарных процедур принятия решений, которые в Афинах назывались «демократическими».

Обычно мы предполагаем, что эти две истории по сути совпадают, поскольку принято считать, что демократия – как и, скажем, наука или философия – была изобретена в Древней Греции. На первый взгляд, это утверждение кажется странным. Эгалитарные сообщества существовали на всём протяжении истории человечества – многие из них были куда более эгалитарными, чем Афины V века до н. э., – и в каждом из них были те или иные процедуры принятия решений по вопросам, значимым для всех членов сообщества. Часто эти процедуры включали общие собрания, где все члены сообщества, по крайней мере теоретически, принимали участие в обсуждении на равных. И всё же предполагается, что подобные процедуры почему-то нельзя назвать в строгом смысле демократическими.

Основная причина, по которой этот аргумент кажется интуитивно убедительным, заключается в том, что такие собрания редко заканчивались голосованием. Почти всегда они полагались на ту или иную форму поиска консенсуса. Это любопытно само по себе. Если мы согласимся с тем, что поднятие рук или расстановка сторонников разных предложений по разным сторонам площади на самом деле не являются настолько сложными идеями, чтобы непременно быть «изобретенными» неким древним гением, то почему же они используются так редко? Почему вместо этого сообщества неизменно предпочитали, казалось бы, гораздо более сложную задачу – достижение единогласных решений?

Я предлагаю следующее объяснение: в сообществе, где все общаются друг с другом лично, гораздо проще понять, чего хочет большинство, чем переубедить кого-то. Принятие решений консенсусом типично для обществ, где отсутствует возможность заставить меньшинство согласиться с решением большинства; либо потому, что нет государства, обладающего монополией на принудительную силу, либо потому, что у государства нет интереса или желания вмешиваться в принятие решений на локальном уровне. Если нет способа заставить подчиниться тех, кому решение большинства кажется слишком неприятным, проводить голосование – последнее, что придет в голову. Вероятным итогом голосования – публичного состязания, где кто-то окажется в роли проигравшего, – станут унижения, обиды и нена-висть, которые в конечном итоге приводят к разрушению сообществ. Как может подтвердить любой активист, прошедший тренинг по фасилитации для современной группы прямого действия, процесс достижения консенсуса – это не то же самое, что парламентские дебаты, а поиск консенсуса ни в коем случае не похож на голосование. Скорее речь идет о процессе компромисса и синтеза, призванном привести к принятию решений, которые никому не кажутся настолько неприемлемыми, чтобы отказаться даже от формального согласия. Иными словами, два уровня, которые мы привыкли различать, – принятие решений и их исполнение – здесь фактически сливаются воедино. Дело не в том, что все должны быть согласны. Большинство форм консенсуса включают в себя различные степени несогласия. Суть в том, чтобы никто не ушел с ощущением, что его мнение было полностью проигнорировано, и, следовательно, чтобы даже те, кто считает, что группа приняла плохое решение, были готовы хотя бы к пассивному согласию.

Таким образом, можно сказать, что демократия большинства может возникнуть только при совпадении двух факторов:

1) чувства, что у людей должно быть равное право голоса в принятии групповых решений;

2) аппарата, способного принуждать к исполнению этих решений.

На протяжении большей части истории одновременное выполнение обоих условий происходило крайне редко. Там, где существуют эгалитарные общества, применение систематического принуждения обычно считается неправильным. Там же, где механизм принуждения всё же существовал, тем, кто им пользовался, даже не приходило в голову, что они тем самым осуществляют какую-то волю народа.

Здесь становится очевидной важность того обстоятельства, что Древняя Греция была одним из наиболее соревновательных обществ, когда-либо существовавших. Греки были готовы всё на свете превратить в публичное состязание: от атлетики до философии или трагической драмы и чего угодно еще. Поэтому не приходится удивляться, что принятие политических решений в древнегреческом обществе тоже происходило в форме публичного состязания. Но еще более важно, что эти решения принимались вооруженными людьми. Как замечает Аристотель в «Политике», государственный строй греческих полисов обычно зависит от того, какой род войск является ведущим в армии: если это конница, то строй будет аристократическим, так как лошади стоят дорого; если это гоплитская пехота – то олигархическим, поскольку не каждый может позволить себе необходимое вооружение и обучение. Если же основой военной силы города является флот или легкая пехота,

Ознакомительная версия. Доступно 21 из 103 стр.