Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

В 1801 году, в разгар битвы при Копенгагене, лорду Нельсону приказали прекратить сражение, грозившее обернуться катастрофой. В ответ он приставил подзорную трубу к своему незрячему глазу и произнес свою знаменитую (хоть и апокрифическую) фразу: «Корабли? Не вижу никаких кораблей»[225]. В тот раз гениальная тактика Нельсона принесла победу. Но Чемберлен был не Нельсон, и его упрямое нежелание видеть угрозу, нависшую над Британией и Европой, выставляло его человеком, оторванным от жизни. Когда 26 августа его визит в сырой и холодный Балморал был прерван экстренным заседанием кабинета в Лондоне, он лишь молча слушал, как Галифакс говорил: «Единственным сдерживающим фактором, который, вероятно, сработает, будет заявление о том, что в случае вторжения Германии в Чехословакию мы объявим ей войну»[226].

Однако стоило лишь упомянуть о таком курсе, как против него немедленно восстал сэр Невил Гендерсон, британский посол в Германии. Гендерсон, которому к тому времени пора было бы уже прозреть, высказал предположение, что Гитлер на самом деле хочет мира, а не войны, и что любая эскалация лишь «укрепит позиции экстремистов в ущерб умеренным»[227]. Предпочтя проигнорировать тот факт, что главным экстремистом был сам Гитлер, Чемберлену удалось добиться своего: кабинет, в отсутствие Даффа Купера, единодушно постановил не выдвигать никаких угроз или ультиматумов. После чего он вернулся в Балморал, чтобы заверить короля и королеву, что все слухи о неминуемой войне, доходящие до них из газет и от придворных, – не более чем пустые домыслы.

И все же, даже когда 1 сентября 1938 года Daily Express лорда Бивербрука, получив утечку с заседания кабинета[228], трубила на весь мир: «ВОЙНЫ НЕ БУДЕТ!» и расхваливала Гитлера как «человека исключительной прозорливости», а сам Чемберлен 6-го числа успокаивал короля, что «события развиваются очень медленно», – фюрер уже привел в действие свой план вторжения в Чехословакию. 12-го числа он готовился к выступлению перед своим народом в Нюрнберге. С пылом евангелического проповедника он вещал о том, что судетские немцы[229] жаждут самоопределения, но им угрожают деспотичные чехи, которые мечтают ни больше ни меньше как об «уничтожении» мирного немецкого населения. Так он облек свои действия не в форму акта агрессии, а в видимость прискорбного, но неизбежного шага. Толпа ревела от восторга и скандировала: «Мы пойдем за нашим вождем!» Однако некоторых из присутствовавших англичан его риторика убедила куда меньше. Политик и бывший министр по делам колоний Лео Эмери назвал «неистовый тон» речи и «яростные вопли толпы» ужасающими и заявил: «Мы не должны оставлять [немцев] в сомнении относительно нашей позиции»[230].

Теперь Чемберлен был вынужден действовать. 14 сентября он отправился в Германию на свою первую встречу с Гитлером с глазу на глаз. Он сообщил фюреру: «Ввиду все более обостряющейся ситуации, я намерен немедленно прибыть к вам на встречу, чтобы попытаться найти мирный выход». Гитлер пришел в восторг и, по слухам, воскликнул: «Я будто с неба упал!»[231] И в этот миг за спиной Чемберлена стояла вся Британия. Ченнон назвал это «одним из самых благородных и вдохновляющих поступков в истории… придется перерыть все анналы, чтобы найти подобный пример». Он добавлял: «Конечно, теперь решение будет найдено. Своим воображением и практическим чутьем Невилл спас мир. Я потрясен!»[232]

Пока Чемберлен был в отъезде, король, встревоженный стремительным развитием событий, поспешил вернуться из Балморала в Букингемский дворец. Чувствуя свое бессилие, но желая хоть как-то повлиять на ситуацию, он сообщил Галифаксу, что, по идее Хардинга, написал Гитлеру письмо «от одного бывшего военнослужащего другому» с мольбой сделать все возможное для предотвращения новой войны. Галифакс, прекрасно понимая, что такое послание фюрера лишь позабавит, тактично посоветовал королю дождаться возвращения премьер-министра и сперва посоветоваться с ним. Но монарх вместо этого отправил Чемберлену письмо, в котором восхвалял его «мужество и мудрость» и выражал надежду на мирный исход.

Вскоре стало очевидно, что Чемберлена, а с ним и всю Британию, попросту обвели вокруг пальца. И пусть 16 сентября Ченнон писал, что «встреча Чемберлена и Гитлера, похоже, увенчалась грандиозным успехом»[233], – это было лишь самообманом. Премьер-министр, как и Галифакс, не был впечатлен внешностью фюрера, презрительно назвав его «совершенно невзрачным» и «самой заурядной шавкой, какую он когда-либо видел»[234]. Но Гитлер, упиваясь своим праведным гневом, довел себя до исступления.

В итоге Чемберлен был вынужден признать право Германии на самоопределение судетских земель. Расстались они, казалось бы, в полном согласии, пообещав вскоре встретиться вновь в Кёльне. Отбросив прежние опасения, Чемберлен решил, что Гитлеру можно верить, и даже назвал его «человеком, на чье слово можно положиться». А фюрер в это время ухмылялся, хвастаясь, что «загнал этого усохшего гражданского в угол»[235].

Вечером 16 сентября король принял своего премьера. Накануне он написал ему, выражая надежду: «Я, разумеется, с нетерпением жду итогов вашей беседы и надеюсь, что существует перспектива мирного решения на всеобще приемлемых условиях». Но Чемберлен не смог сообщить ничего нового, лишь повторив то, что уже говорил кабинету: он верит, что Гитлер, несмотря на все его личные недостатки, искренен и стремится к миру. И в этот момент монарх, кажется, впервые осознал, что его премьер-министр находится в плену опасных иллюзий. Его смятение и тревогу выдает письмо, отправленное на следующий день Ласселсу. В нем он сетует, что «все превратилось в какой-то лабиринт», и вопрошает: «Если [французы] не устоят перед Гитлером, как же сможем мы? И мир должен знать, что это будет их вина, а не наша»[236].

Пожалуй, самую яркую хронику кризиса оставил Хардинг в серии писем к своей жене Хелен, написанных между 16 и 28 сентября, где он подробно излагал свои личные впечатления от происходящего. Можно не сомневаться, что те же настроения он доносил и до короля. «В какие же плачевные времена мы живем», – сокрушался он. И хотя он отдавал должное поездке премьер-министра, видя в ней «истинный луч надежды» и отмечая, что «кажется, она прошла успешно», его не покидал страх, что международная ситуация уже миновала точку невозврата. «У чехов будут все основания заявлять, что, несмотря на целый ряд уступок, их бросили на произвол судьбы могущественные друзья, и это, несомненно, вызовет огромное сочувствие». Он ни на грош не верил Гитлеру – «с ним всегда так: он только берет, ничего не давая взамен», – но с облегчением отмечал перемену в общественных настроениях. «Налицо существенный сдвиг от пораженчества и позиции «мир любой ценой», царивших в последнее время»[237].

В последующие дни Хардинг оставался