Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

И все же у Эдуарда находились самые неожиданные сторонники. 7 января в Министерство иностранных дел явился некий Артур Хертс с поразительным заявлением: к нему якобы обратился американский еврейский синдикат с предложением помочь вернуть герцога на престол. По словам Хертса, в Нью-Йорке под эгидой влиятельных евреев, в числе которых, предположительно, был адвокат и общественный деятель Сэмюэл Унтермайер, уже создавался специальный фонд. В МИДе, однако, отнеслись к визитеру с большим подозрением, полагая, что Хертс просто набивается в агенты-провокаторы, а его истинные мотивы – не патриотизм, а жажда наживы. В досье на него было едко замечено, что он, «судя по всему, весьма комфортно живет “на свою смекалку”», а его внезапная откровенность могла быть вызвана желанием поскорее покинуть страну… чтобы избежать нового тюремного заключения»[175]. Существовал ли на самом деле фонд, о котором говорил Хертс, или нет, он так и не принес никаких плодов. Но сама эта история, по крайней мере, показывала, что Эдуарда еще не списали со счетов окончательно, пусть даже он и стал невольным участником попытки мошенничества.

Во Франции Уоллис по-прежнему оставалась ведущей в их паре. Дипломат Рональд Кэмпбелл доносил Ванситтарту со слов принца Павла Югославского, который обедал с герцогской четой в Белграде: хотя Эдуард и выглядел вполне здоровым, он пребывал «в крайне нервозном состоянии». Время от времени он внезапно вскакивал и выходил из-за стола, на что Уоллис лишь с усталым вздохом замечала: «Не удивляйтесь, ему это необходимо, чтобы успокоить нервы». Принцу Павлу, однако, показалось, что ею движет жажда мести королевской семье и что «она вполне способна подтолкнуть герцога на какой-нибудь умышленно злобный поступок… из чистой злобы и мстительности»[176].

Они по-прежнему оставались персонами нон грата в тех кругах, где так жаждали вращаться, и это причиняло им обоим «острую боль»[177]. Фиппс сообщал Хардингу, что в свете их недавних поступков герцог и герцогиня Виндзорские, «само собой», не были приглашены на январский гала-ужин 1938 года в Париже. Он просил личного секретаря[178] выяснить у короля, допустимо ли их присутствие на вечернем приеме, добавляя: «Я не стану их приглашать, пока не получу от Вас ответа»[179]. И хотя политики изредка их навещали – Ллойд Джордж и Черчилль гостили у них на ужине в Каннах между 21 декабря 1937 и 9 января 1938 года, в остальное же, «ничем не примечательное», время – чета не получала того раболепия, на которое рассчитывала. Черчилль с иронией признал это, заметив, что их «странная» компания «сплошь состоит из “экс”… экс-королей, экс-премьер-министров, экс-политиков. Прямо как у Вольтера»[180].

Забвение было для них мучительно. В конце 1937 года разгневанный Эдуард написал Невиллу Чемберлену, требуя назвать дату их возможного визита в Англию. «Я никогда не собирался и вовек бы не согласился отречься от родной земли или от своего права вернуться на нее навсегда»[181], – заявлял он. А на просьбу брата дать слово не возвращаться на родину без королевского дозволения герцог с негодованием фыркнул: «Я полагал, что моей репутации принца Уэльского и короля более чем достаточно, чтобы убедить всякого, что я – человек слова, и что нет нужды подкреплять это финансовыми санкциями». При этом он уверял, что не намерен вновь обосновываться в Британии и будет «скрупулезно избегать любых шагов, способных хоть как-то смутить его или правительство»[182].

О его прошлогоднем визите в Германию – не говоря уже о событиях вокруг отречения – благоразумно умалчивалось, что, впрочем, лишь делало его праведный гнев по поводу своего положения верхом лицемерия. Куда больше его, по правде говоря, беспокоила задержка с выплатой пособия. Эту ситуацию он называл «несправедливой и невыносимой», поскольку она была «равносильна получению платы за пребывание в изгнании». Его долгожданное пособие можно было бы сравнить с мифическим почтовым переводом для Билли Бантера[183], который этот Толстый Филин из комиксов вечно ожидал от своих «титулованных родичей».

Деньги стали яблоком раздора. В документе, составленном от имени короля 22 ноября 1937 года, на выплату было дано согласие, при этом отмечалось: «Имели место некоторые обсуждения и, по правде говоря, некоторые расхождения в памяти о том, что именно происходило, когда вы покидали страну во время отречения, – в частности, касательно вашего заверения не возвращаться сюда». Далее король писал: «Вы поймете, что возвращение бывшего монарха в страну, где он некогда правил, неизбежно станет событием публичным, которым должны будут заниматься мои конституционные советники… Я чувствую, – и министры меня в этом поддерживают, – что не вправе буду продолжать добровольные выплаты, если вышеупомянутая конституционная позиция не будет соблюдаться». В заключение он добавил: «Искренне надеюсь, вы увидите разумность моей позиции»[184].

В составленном позже меморандуме Хардинг изложил пошаговый план: чтобы удержать герцога за пределами Британии, министры правительства должны сначала заявить королю, что Эдуард не должен возвращаться в страну. Если же герцог осмелится проигнорировать просьбу брата – «что, по общему мнению, крайне маловероятно», – удар будет нанесен по его кошельку. «Это, по всей вероятности, приведет к огласке финансовых договоренностей, в которых, как нетрудно догадаться, прямо или косвенно замешаны государственные деньги». Хардинг особо подчеркнул, что в конституционной монархии решающее слово остается за правительством, а не за личными желаниями короля. «Министры вполне могут счесть, что, продолжая выплаты, Его Величество рискует быть втянутым в публичный скандал. И чтобы предотвратить это, они, без сомнения, почтут своим долгом посоветовать Его Величеству приостановить их».

Чемберлен, со своей стороны, пытался навести мосты между правительством и враждующими братьями. 7 января 1938 года он направил Эдуарду письмо: «Мне искренне жаль слышать, что совет, который правительство сочло своим долгом дать Его Величеству, причинил Вам боль… очевидно, произошло недоразумение, и мы были неверно поняты». Он добавлял, что «правительство всем сердцем желает положить конец этим спорам… и сделать это так, чтобы не осталось ни горечи, ни обид», и выражал надежду: «Я смогу развеять любые Ваши мысли о том, что правительство руководствуется недружественными по отношению к Вашему Королевскому Высочеству мотивами»[185]. Эдуард в ответ написал: «Теперь я чувствую, что появилась возможность привести наши с королем переговоры к скорому и удовлетворительному финалу»[186].

Но, по сути, все, что сделал Чемберлен, – это осыпал герцога пустыми любезностями. Уоллис по-прежнему не получала желанного статуса ЕКВ, и чета оставалась в изгнании. Она пыталась найти в ситуации хоть какие-то плюсы. 26 января она писала тете Бесси: «Мы пытаемся составить двухлетний план, который не потребует больших вложений в место, где нам, возможно, не понравится».