Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

Таким образом, у беседы появился свидетель, хотя, по уверению самого Шмидта, ничего существенного на ней не обсуждалось. «Гитлер, – вспоминал он, – явно старался быть как можно любезнее с герцогом, которого считал другом Германии, особенно памятуя о речи, произнесенной герцогом несколько лет назад, когда тот протянул руку дружбы союзам ветеранов Германии». Шмидт также отметил, что Эдуард держался аполитично: «Не было ровным счетом ничего, что могло бы служить подтверждением одобрения герцогом Виндзорским идеологии и практик Третьего рейха», – хотя сам Гитлер, по-видимому, в этом одобрении не сомневался. Эдуард же ограничился несколькими «одобрительными словами» в адрес социальных достижений Германии в сфере социального обеспечения и жилищного строительства, противопоставив их британским трущобам, которые он с ужасом посещал, будучи королем[153].

Гитлер и герцог расстались в дружеской атмосфере, довольные тем, что им удалось встретиться[154]. Затем последовала фотосессия с Уоллис – и официальная, и «для себя». На протокольных снимках троица стоит в ряд: Уоллис слева, Гитлер справа, Эдуард в центре. На лице герцога застыла полуулыбка, которую можно было прочесть и как легкое развлечение, и как сожаление о ситуации, в которой он оказался. Уоллис смотрит прямо в объектив с загадочным выражением, в котором сквозит тревога о том, как эти снимки будут восприняты. У Гитлера же – мрачная маска решимости, словно он мыслями уже вернулся к порабощениям и завоеваниям, лишь на мгновение снизойдя до этой светской формальности. На неформальных же фото он куда теплее: улыбается и смеется вместе с герцогом и герцогиней, которые, судя по всему, находят его беседу весьма занимательной.

«Так о чем вы говорили?» – поинтересовалась Уоллис позже.

«О том, что Гитлер делает для Германии, и о его борьбе с большевизмом», – ответил герцог.

«И что же он сказал о большевизме?»

«Что он его не одобряет»[155].

После этого настала пора отправляться в Мюнхен, на очередной гала-ужин в отеле «Четыре времени года» (Vier Jahreszeiten), а оттуда – возвращаться во Францию. Эдуард и Уоллис пребывали в твердой уверенности, что сослужили неоценимую дипломатическую службу, и с нетерпением предвкушали свою американскую поездку в конце года.

Для нацистов этот визит стал настоящим пропагандистским триумфом. После разочарования, вызванного отречением, он наглядно показал, что герцог по-прежнему может служить полезным инструментом для воздействия на британское общественное мнение. Один из немецких послов с восторгом заявлял, что поездка показала, что Эдуард «симпатизирует Германии и хорошо ее понимает» и что в качестве представителя «либерализма» (то есть прогерманских настроений) в Британии «герцог Виндзорский отнюдь еще не сказал своего последнего слова»[156]. Сам же Эдуард описывал свою поездку как «чрезвычайно интересную» и позиционировал себя как «независимого наблюдателя, изучавшего жилищные и промышленные условия». Он с удовлетворением отмечал, что его «аполитичный» визит, к счастью, никого не обидел.

Встреча с Гитлером оставила у герцога самое благоприятное впечатление. 23 октября он направил фюреру официальное благодарственное письмо на немецком языке, в котором говорилось: «Герцогиня Виндзорская и я хотели бы сердечно поблагодарить Вас за то безграничное гостеприимство, которое Вы нам оказали, и за те многочисленные возможности увидеть своими глазами все, что было сделано для трудящихся Германии. Наше путешествие по Германии произвело на нас неизгладимое впечатление, и мы никогда не забудем ту заботу, которой Вы нас окружили, и тот теплый прием, что мы встречали повсюду»[157]. Завершалось письмо сердечной благодарностью за «прекрасное время»[158], проведенное им и Уоллис в резиденции Гитлера.

Стань это письмо достоянием гласности, оно, без сомнения, вызвало бы всеобщий ужас. Однако, вопреки опасениям короля, Хардинга[159] и прочих дипломатов, в Англии поездку приняли на удивление благосклонно. Вскоре после этого Черчилль писал Эдуарду: «Мне докладывают, что, когда здесь в кинотеатрах показывают кинохронику [вашего турне], кадры с Вашим Королевским Высочеством неизменно срывают громкие аплодисменты». Черчилль признается: «Я немного опасался, как бы ваше турне по Германии не оскорбило многочисленных антинацистов в нашей стране, среди которых много ваших друзей и почитателей», однако выражает радость по поводу того, что «все прошло с таким блеском и успехом»[160].

Посетовав на то, что «политика здесь стала ужасно скучной… ни ссор, ни яростных дебатов, ни бурных сцен»[161], Черчилль дал Эдуарду мудрый совет: в Америку плыть на «Нормандии» (Normandie), а не на «Бремене» (Bremen), чтобы не вызывать у публики раздражающих ассоциаций с недавним визитом в Германию. Совет был проигнорирован: Эдуард и Уоллис готовились взойти на борт «Бремена». А Чемберлен получил из Министерства иностранных дел записку, полную фатализма: «Неловко, конечно, что ЕКВ затеял второй подобный визит, но, полагаю, тут уже ничего не попишешь»[162].

И все же, даже когда Черчилль уверял герцога, что «американское путешествие, я уверен, будет успешным, и вы получите от этой огромной публики прием, какого еще не было ни у одного англичанина», он проявил глухоту к тому, как немецкое посольство Эдуарда было воспринято в Соединенных Штатах.

В Америке на свадьбу герцога и герцогини изначально отреагировали тепло, а действия королевской семьи критиковали. New York Herald Tribune писала в редакционной статье от 29 мая: «Мы хотим отметить контраст, постоянно становящийся все более заметным, между достойным и корректным поведением герцога Виндзорского и курсом, проводимым властями Англии», и предполагала, что «положение герцога… не подвергается сомнению… он поднялся, а не упал в глазах мира с тех пор, как принял свое удручающее решение». Они назвали королевский бойкот свадьбы «столь же неразумным, сколь и недостойным» и отзывались об Эдуарде как о «все еще объекте широкой любви и сочувствия».

Визит в Германию уничтожил эту любовь и сочувствие. Реакция New York Times была предсказуемой. Газета отмечала, что «решение герцога воочию ознакомиться с промышленностью и социальными институтами Третьего рейха, равно как и его жесты и высказывания за последние две недели, со всей очевидностью продемонстрировали: отречение действительно лишило Германию верного друга, если не преданного почитателя, на британском троне». Издание даже предположило, что герцог, «пусть и бессознательно, но с легкостью» стал орудием нацистской пропаганды, и что «не может быть сомнений в том, что его турне укрепило хватку режима над рабочим классом»[163].

Бедо тем временем намеревался играть первую скрипку в американском турне герцога и герцогини и 1 ноября прибыл в Нью-Йорк, чтобы начать подготовку. Каково же было его удивление, когда первым делом ему вручили счет за неуплаченные налоги, а затем сотня журналистов накинулась на него с расспросами.