Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

Герцог и герцогиня Виндзорские были вне поля зрения, вне мыслей и вне досягаемости. Возвращение в Англию казалось таким же призрачным, как и прежде. И если бы герцог вдруг вспомнил слова своей матери, брошенные в день отречения – «Отказаться от всего… ради этого», – он, быть может, даже согласился бы с ней.

А тем временем король и королева готовились к своему визиту во Францию. Поездку, однако, пришлось отложить: 23 июня скончалась мать королевы, леди Стратмор, и эта потеря ее потрясла. Герцог прислал официальные соболезнования, и королева с облегчением отметила, что они исходили лишь от него одного, а не от Уоллис, ее bête noire[209]. Ее данью трауру стал не традиционный черный наряд, который в Париже выглядел бы слишком уныло, а ослепительно-белый ансамбль от кутюрье Нормана Хартнелла, придавший ее облику неожиданный оттенок гламура.

19 июля они отбыли во Францию в обстановке строжайшей секретности. И не без причины: у Скотленд-Ярда имелись сведения о самых разнообразных заговорах против королевской четы. По слухам, в них были замешаны все кому не лень – от гестапо до группы каталонских анархистов, именовавших себя «Гномами» (The Dwarfs). Но куда большую тревогу вызывала вероятность того, что какой-нибудь одиночка, затаивший обиду – реальную или мнимую, – может решиться на спонтанный и жестокий акт. Поэтому для охраны короля и королевы в Париж были стянуты все силы французской полиции.

Впрочем, в их визите были и куда более приятные моменты – например, 10 000 голубей, выпущенных в небо на вокзале Буа-де-Булонь в знак приветствия. Пресса встретила их тепло. Журнал L’Illustration восторженно писал: «Никто не обладает более простой, естественной и непринужденной манерой общения, чем король Англии… Его рукопожатие – искреннее, энергичное, с тем самым je ne sais quoi[210] непосредственности и симпатии, – мгновенно располагает к себе, сколь бы скромным ни было ваше положение в обществе»[211]. Узнай король об этих комплиментах, они, вероятно, напомнили бы ему о том, что то же самое всего два года назад говорили о его старшем брате. И, возможно, такое сравнение ему бы даже польстило.

Государственный визит увенчался успехом, но угроза надвигающегося конфликта ощущалась повсюду. Король возложил венок к Могиле Неизвестного Солдата, посетил военный госпиталь и открыл мемориал павшим в Великой войне. И неслучайно в своей речи на приветственном банкете в Елисейском дворце он говорил о сочувствии и солидарности Британии с принимающей стороной, но тут же, словно делая реверанс в сторону Гитлера и Муссолини, заявил, что «наш союз не носит эксклюзивного характера… наша дружба не направлена против какой-либо иной державы». Галифакс и Чемберлен вели тонкую игру на грани фола: они подчеркивали приверженность Англии союзу с Францией, но в то же время не отказывались от общей политики умиротворения. И если король и чувствовал себя пешкой в этой большой игре, он мудро держал свои сомнения при себе.

На вечере вместе с Черчиллем присутствовала и Диана Купер. В письме к Конраду Расселу она описала королевский банкет как пиршество с посредственной едой, зато с «веселым шумом, оркестром, реками вина и зрелищностью». За ужином она сидела рядом с королем и, по ее словам, «старалась его не перебивать – что ей отчасти удалось». Беседа быстро скатилась к аристократическим сплетням. Когда Диана заметила по поводу Дианы Митфорд: «Ах, так она теперь живет во грехе с [Освальдом] Мосли», – король ответил: «Говорят, ее сестра живет во грехе с Гитлером, но я в это не верю», – и с лукавым намеком добавил: «Он ведь не по этой части, правда?» Не ускользнул от леди Дианы и наряд королевы: «Фигура у королевы теперь значительно лучше, но что за неудачное платье, с обручами не на том месте, да еще и серебряное». В это же время ее муж, Дафф, пал жертвой королевского обаяния. «Она наговорила ему все то, что он больше всего любит слышать о себе, – писала Диана, – и позже, обсуждая это, мы оба опасались, что она, вероятно, так обходится со всеми джентльменами, – словом, явно не обошлось без поцелуя с Камнем Бларни»[212].

Протокол и этикет были вечными спутниками таких поездок. Диана вспоминала, как сделала «глубокий реверанс королю, когда вставала со своего места, – помня о прошлогодней критике, хотя и не зная, правильно ли это. Я пошла следом за королевой, и тут почувствовала, как что-то, похожее на абордажный крюк, дернуло меня за руку, едва не вывихнув сустав. Это оказалась рука [придворного] сэра Хилла Чайлда, который преграждал мне путь, чтобы не мешать выходу короля». «Нужно же предупреждать о таких вещах! – проворчала она. – Откуда мне знать, что он выходит прежде дам, а мужчины – после них?» Впрочем, ее настроение исправил долгий послеобеденный разговор с королевой, которую она нашла «очень непринужденной и счастливой». Одна из фрейлин, некая миссис Боулби, даже поделилась секретом: «Мы по одному лишь выражению лица, а не по взгляду или жесту, понимаем, когда королева желает сменить собеседника»[213]. Диана сочла за счастье, что ее не постигла та же участь.

Но у всей этой светской мишуры была и темная сторона. И пусть король в своей речи президенту Лебрену благодарил его за гостеприимство, говоря: «Мы… никогда не забудем тот теплый и сердечный прием, что оказали нам мужчины и женщины вашей страны, ибо он до глубины души тронул нас, и мы искренне благодарны», и пусть королева описывала поездку как «незабываемый опыт», – над всем этим нависала тень крепнущего фашизма и Гитлера.

Диана ушла с одного из государственных банкетов пораньше, чтобы смешаться с десятитысячной толпой французов, приветствовавших короля и королеву на балконе Министерства иностранных дел. Отбросив свою обычную язвительность, она позже писала: «Я никогда этого не забуду. Французам казалось, что королевский визит – это оберег от грядущей страшной войны. По крайней мере, так они говорили мне. Но я не видела ничего, что могло бы унять мои страхи»[214]. А вид военных самолетов, пролетавших над Версалем, заставил ее признаться в собственном ужасе перед «зловещим напоминанием о реальности», которое властвовало над всем, «подобно костлявой руке смерти, хорошо различимой в редеющем тумане мира»[215].

Королевской чете удалось, преодолев и личную трагедию, и врожденную замкнутость короля, превратить свою французскую экспедицию в подлинный триумф. Хардинг советовал Монктону, который как раз направлялся на встречу с герцогом и герцогиней, «непременно подчеркнуть огромный успех парижского визита как дома, так и за рубежом, и в особенности – личный триумф [королевы]». И с восторгом добавил: «Уж это-то, я думаю, до них дойдет!»[216]

И все же на горизонте