Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

Стэнли Болдуин, премьер-министр, которому выпало провести монарха и страну сквозь бури кризиса отречения, однажды с гордостью назвал себя «осколком старой Викторианской эпохи». Его преемник, Невилл Чемберлен, с его внешностью и повадками раздраженного директора захудалой частной школы, едва ли мог считаться более современным премьером, но сам он вряд ли причислил бы себя к викторианцам. По своему мироощущению он был скорее эдвардианцем: он сеял раздор в Палате общин и с нескрываемой антипатией относился к «слезливой» сентиментальности, которую, по его мнению, культивировала Лейбористская партия Эттли.

Он был выходцем из прославленной политической династии, и это воспитало в нем твердую, порой даже самонадеянную, веру в свое право на власть. Его отец, Джозеф, безжалостный либерал-парламентарий, которому приписывают фразу «старую собаку новым трюкам не научишь», был ярым империалистом. «Время малых наций безвозвратно ушло, – провозглашал он. – Настала эра империй». Этот завет Невилл запомнил на всю жизнь, и он определил весь его политический путь. Его старший брат Остин, в прошлом канцлер казначейства и лидер Консервативной партии, в свою очередь, демонстрировал такую уверенность в своих интеллектуальных дарованиях, что младший брат изо всех сил стремился ему соответствовать. И не окажись он в эпицентре самой печально известной политической «подмены» XX века, он, быть может, и превзошел бы их обоих.

К моменту своего назначения премьер-министром Чемберлен отнюдь не был всеобщим любимцем, даже в рядах собственной партии – так, Николсон язвительно отзывался о нем: Чемберлен был «кем угодно, только не джентльменом» и «буржуазным дерьмом». И все же многие его высоко ценили. Его друг Ченнон восхищался его элегантностью, осанкой и «очаровательными манерами», а в феврале 1938 года заявил: «Я твердо решил всегда его поддерживать… Я предан ему так, как никогда не был предан фермеру Болдуину»[217]. Чемберлен был прекрасно осведомлен об отношениях между своим предшественником и Эдуардом VIII и твердо решил, что будет иным премьером: он занял по отношению к своему королю патерналистскую и, когда того требовали обстоятельства, интервенционистскую позицию.

Делу помогало и то, что к новому королю и королеве он испытывал симпатию, какой никогда не питал к Эдуарду. Еще будучи герцогиней Йоркской, Елизавета была для него «единственной королевской особой, с которой приятно беседовать»; он восхищался ее «неизменной естественностью». В апреле 1937 года он даже писал в своем дневнике, что «[люди] горячо благодарят небеса за то, что [герцог Виндзорский] сошел со сцены и его сменили монархи, которых каждый может уважать»[218]. Он стремился показать королю ту свою человеческую теплоту, которую мало кто из его окружения замечал. «Я ведь на самом деле не такой уж грозный», – писал он сестре Хильде, будто ожидая, что она ему не поверит[219]. И у него получилось. К августу 1937 года, после поездки в Балморал, относительно новый премьер-министр[220] уже мог с удовлетворением констатировать: «Отныне мои отношения с Вами и королевой выйдут на новый уровень… Едва ли стоит говорить, как я ценю это сближение и как оно поможет мне в роли главы правительства Вашего Величества»[221].

В свои 68 лет он не считался, по политическим меркам того времени, глубоким стариком (Уинстону Черчиллю в 1937 году был 61), но было ясно, что его премьерство не будет вечным. Все ожидали, что, обеспечив стране более спокойное правление, чем его предшественник Болдуин, он уступит свое место более молодому и энергичному преемнику. К несчастью, воинственность Гитлера с самого начала поставила под угрозу мечту Чемберлена войти в историю в роли мудрого патриция-советника. Человек менее самонадеянный, возможно, окружил бы себя более молодыми, пусть даже и идейными противниками, вроде Идена и Купера, и не просто терпел бы их мнения, а поощрял. Но Чемберлен был убежден, что в своей политике умиротворения Гитлера и Муссолини он опирается на поддержку парламента, Консервативной партии и – что самое важное – короля. Даже отставка Идена в феврале 1938 года не смогла пошатнуть его веру в то, что он ведет страну верным – и, по сути, единственно возможным – курсом.

Ни Чемберлен, ни Галифакс не верили, что Гитлер и его приспешники несут смертельную угрозу самому существованию Британии. Глава МИДа, встретившись с Германом Герингом во время визита в Берлин в 1937 году, нашел его похожим на «большого школьника, полного жизни и гордости за свои дела… этакого современного Робин Гуда». Он описывал его как причудливую смесь «кинозвезды, гангстера, крупного помещика, радеющего о своей собственности, премьер-министра, партийного босса [и] главного егеря в Чатсуорте»[222].

И хотя визит Галифакса в Германию прошел без той помпы, что сопровождала поездку герцога Виндзорского, он оказался столь же провальным. Министра иностранных дел ничуть не тревожили намерения Гитлера, ведь он был убежден, что фюрер – человек в своей основе разумный, пусть и несколько нелепый. На одной из важнейших встреч в Берхтесгадене он и вовсе принял невзрачного на вид Гитлера за лакея и избавился от своего заблуждения лишь тогда, когда его немецкий визави, Константин фон Нейрат, прошипел ему на ухо: «Фюрер, фюрер».

Вот почему, когда в марте 1938 года Гитлер аннексировал Австрию, ни Галифакса, ни Чемберлена это ничуть не встревожило: они сочли это сугубо внутренним делом Европы, не имеющим к Британии никакого отношения. Даже когда к концу года имперские аппетиты фюрера становились все очевиднее, а захват Чехословакии – неминуемой реальностью, Чемберлен был поглощен сохранением статус-кво в собственной стране. 4 апреля лейбористы и либералы попытались вынести ему вотум недоверия в Палате общин, но потерпели неудачу. А теплый и дружеский прием, оказанный королю и королеве во Франции в июле 1938 года, укрепил позиции Чемберлена и его правительства. Международная обстановка казалась настолько стабильной, что монарх со спокойной душой отправился на отдых в Каус, на остров Уайт, на борту королевской яхты «Виктория и Альберт» (Victoria and Albert).

На том этапе король, всецело доверяя Галифаксу и Чемберлену, безоговорочно поддерживал политику умиротворения. 22 июня Ченнон занес в свой дневник: «Король – человек здравомыслящий и настроен против Энтони Идена». Того самого Идена, который, по замечанию Ченнона, «за два года доставил больше хлопот, чем любой другой министр иностранных дел со времен Пальмерстона»[223]. Однако мировоззрение монарха было обусловлено влиянием этих двух отцовских фигур. Они неустанно твердили ему, что война обернется чудовищной катастрофой и что нужно сделать все возможное для ее предотвращения, не в последнюю очередь потому, что страна не готова к конфликту ни