Бремя престола. Восшествие Елизаветы II и рождение новой монархии - Александр Ларман
После отъезда герцога Ласселс, который 9 октября провел с ним долгую беседу, тщетно пытаясь его вразумить, с облегчением заметил: «Он приехал и уехал, и мир не рухнул. Чувствую себя так, словно после долгой бомбежки наконец-то дали отбой воздушной тревоги». Куда менее добрым было замечание светской львицы леди Дианы Купер, которое приводит Ласселс. Увидев Виндзоров в Париже, она сочла, что они «оба тощие, будто только что из Бельзена… она стала еще более вульгарной, а он – еще более пустым, скучным и пресным». И хотя Ласселс и поцокал языком – «жесткие слова от старого друга»[95], – было очевидно, с каким удовлетворением он пересказывал эти оскорбления.
* * *И все же визит герцога в Британию можно было счесть успешным: он сделал будущие контакты с семьей более гармоничными. В последующие несколько лет он мог приезжать на родину и уезжать с куда меньшей шумихой, чем прежде. Свое примирение с матерью он закрепил письмом от 13 октября: «Было поистине чудесно снова быть с тобой после стольких лет и видеть тебя такой молодой и в добром здравии». Правда, и здесь он не удержался от шпильки в подписи: «Единственное, о чем я сожалел все эти годы, – что так редко виделся с тобой. И прошу тебя в будущем помнить, что я больше не холостяк»[96]. Ее ответ был образцом такта: «Для меня было величайшим удовольствием снова увидеть тебя после стольких долгих лет, таким цветущим, молодым и полным энергии, – и так приятно было вести те долгие беседы на темы, которые интересуют нас обоих»[97].
Вернувшись в Париж, герцог написал и брату. Письмо начиналось и заканчивалось привычными любезностями («Дорогой Берти… Вечно твой, Дэвид»), он похвалил короля за все, что тот предпринял «после напряжения последних шести лет тотальной войны». Он даже признал, что некоторые вопросы – а именно Уоллис, хоть ее имя и не прозвучало, – лучше оставить в покое. А затем перешел к главной цели: обеспечить себе хоть какое-то будущее.
Во время своего визита в Британию он настоял на аудиенции у Бевина и предложил свою идею: создать для него подходящую должность посла по особым поручениям в Соединенных Штатах. Тот факт, что у Британии уже был посол в лице лорда Галифакса, герцога ничуть не смущал: он не видел никакого противоречия в их, как он считал, пересекающихся, но все же разных ролях. Галифакс мог бы и дальше заниматься скучной рутиной и официальщиной; Эдуард же тем временем сосредоточился бы на развлечениях.
Разумеется, он был слишком дипломатичен, чтобы излагать это в таких выражениях. Много лет спустя в статье для New York Daily News он обрисовал свое видение этой роли: «Я бы сконцентрировался на связях с общественностью. Такая работа подразумевала бы, что я свожу вместе американцев и приезжих британцев, предоставляю хороший стол и уютную библиотеку для неформальных бесед и способствую тому, что Уинстон Черчилль называл “процессом знакомства”»[98]. А Бевину он подкинул наживку: его присутствие в Вашингтоне не будет постоянным. Ведь вся прелесть разъездной должности как раз и заключалась в том, чтобы путешествовать по миру – разумеется, первым классом, – и чтобы счета оплачивал кто-то другой.
До той поры Бевин наблюдал за герцогом лишь со стороны, а потому подошел к нему без пиетета, но и без презрения. Он трезво взвесил все «за» и «против» этого предложения. С одной стороны, герцог в роли разъездного посла, несомненно, поднял бы престиж послевоенной Британии за рубежом. На фоне серости и упадка своей страны он нес бы с собой блеск гламура и предвкушение праздника. С другой – было немыслимо, чтобы британские налогоплательщики до конца его дней оплачивали праздную жизнь богатого человека. Бевин отправил Эттли меморандум об этой беседе без каких-либо комментариев, и на том вопрос был закрыт.
Герцог, однако, с радостью готов был действовать через голову министра иностранных дел ради своих амбиций и потому обратился с аналогичным предложением к королю. Он писал: «Вполне естественно, что я желаю отдать свой опыт на службу любой организации, которая сможет его использовать, а не удаляться на покой в жизнь, полную праздности. Посему мое желание предложить свои услуги Вам и британским интересам – искренне и неподдельно». Намекнув, возможно, на Уоллис («Я предложил сферу англо-американских отношений»), он расписал свои достоинства для этой новосозданной должности. «Я убежден, что прочный мир для человечества невозможен, если наши две страны не будут придерживаться общего курса в международной политике… Я завел много полезных знакомств [в Америке] и, полагаю, переубедил немало убежденных изоляционистов… Это сложный и тонкий вопрос, требующий не только реалистичного подхода, но и глубокого знания обоих народов и их вечно меняющихся политических настроений»[99].
Вскоре последовал ответ короля – дружелюбное, но весьма отстраненное письмо[100], в котором он признавал, как рад был снова видеть брата, и одобрял его план поселиться в Америке, «чтобы вести тот полезный образ жизни, который [Эдуард] себе представляет». В заключение он писал: «Я в полной мере осознаю, что мы с Вами находимся в совершенно уникальном положении, и нам следует выработать план, который сделает эту ситуацию как можно более легкой и приемлемой для нас обоих. Хочу, чтобы Вы знали: я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь Вам с Вашими планами на будущее, и я искренне надеюсь и верю, что эта Ваша идея окажется успешной для всех заинтересованных сторон».
И это не было пустым звуком. Монарх посоветовался с Черчиллем, но тот «не слишком помог с его будущим. Он считал, что для любой работы в Америке дипломатический статус
Ознакомительная версия. Доступно 16 из 82 стр.