Бремя престола. Восшествие Елизаветы II и рождение новой монархии - Александр Ларман

Ласселс был куда более сдержан. 7 августа он отметил, что взрыв бомбы вытеснил все прочие новости («газеты сегодня почти ни о чем другом и не пишут»), и согласился и с Черчиллем, и с Вити: применение этого оружия изменит общество безвозвратно, быть может, навсегда. «Появление в истории человечества этой особой формы энергии, – писал он, – может стать самым важным событием со времен Ноева ковчега. Последствия, и для добра, и для зла, непредсказуемы и тревожны»[57]. Он считал необходимым, чтобы король упомянул об этом событии на открытии парламента на следующей неделе. «Мне показалось, – замечал он, – что будет в корне неверно, если король обойдет молчанием… атомную бомбу и ее колоссальный потенциал как для добра, так и для зла… Поскольку большинство людей во всем мире только об этом и говорят и думают, такое упущение, безусловно, выглядело бы странно»[58].

Когда 9 августа на Нагасаки упала вторая бомба, стало ясно: Япония капитулирует, и Вторая мировая война наконец-то закончится. День Победы над Японией, 15 августа, таким образом, обрел двойное назначение: он стал и днем открытия парламента королем. В стесненных послевоенных обстоятельствах это было весьма разумным распределением ценных ресурсов. За кулисами, однако, царила паника. Если День Победы в Европе ждали долго и готовились к нему заранее, то для Дня Победы над Японией у короля не было готовой речи. Ласселс, измученный усталостью и жаловавшийся на «истощенный мозг», был едва в силах ее сочинить. Он обратился за помощью к Черчиллю, но, к своему удивлению и досаде, счел предложения бывшего премьера «вялыми, разочаровывающими и лишенными всякого вдохновения». В конце концов, он объединил усилия с секретарем кабинета сэром Эдвардом Бриджесом, чтобы создать нечто, что устроило бы короля.

В День Победы над Японией Ласселс позаботился о том, чтобы хотя бы толика пышности и блеска была обеспечена. Король и королева отправились в парламент в открытой, запряженной четверкой лошадей карете, отказавшись поднять верх, несмотря на моросящий дождь. Ласселс позже с одобрением напишет, что «[дню] вернули часть его былого великолепия благодаря возрождению каретной процессии, так что празднующая толпа пришла не зря». Даже Ченнон отбросил свой обычный сарказм, чтобы похвалить королеву, которая выглядела «достойно и грациозно» в своем наряде аквамаринового цвета, хотя и не удержался от шпильки в адрес новых парламентариев: «многие свежеиспеченные социалисты, казалось, поражены и ошарашены»[59]. Сама же речь короля была донельзя шаблонной: он лишь объявил о планах своего правительства по национализации. Ласселс отозвался о ней так: «интересна лишь тем, что не предвещала никаких законов сверх тех, что все и так уже ожидали»[60].

Король, правда, упомянул о беспрецедентной силе, положившей конец войне: «Это разрушительное новое оружие, которое наука вложила в руки человечества, должно преподать всем урок: народы мира должны либо отказаться от войны, либо погибнуть во взаимном уничтожении»[61]. Но свои самые сокровенные чувства он приберег для вечерней радиопередачи из Букингемского дворца, которую он произнес, по выражению Черчилля, в «гробовой тишине». Ее тон разительно отличался и от формальностей, произнесенных в Палате общин, и от триумфального пафоса его выступлений тремя месяцами ранее, в День Победы в Европе. Тогда все было пронизано оптимизмом и ликованием. Теперь же, когда страна пыталась выжить, одних красивых слов было мало.

Он призвал своих слушателей возблагодарить Бога за победу над «сильным и безжалостным врагом» и за то, что Британия и другие страны теперь могут направить «свою промышленность, мастерство и науку на исцеление ужасных ран войны и на достижение процветания и счастья». И все же, даже когда он наконец смог произнести: «война окончена», он знал, что ее шрамы останутся навсегда. «Среди нас нет ни одного, кто, пережив эту ужасную войну, не понимал бы, что ее неизбежные последствия мы будем ощущать еще долго после того, как улягутся наши сегодняшние восторги… Облегчение после минувших опасностей не должно ослеплять нас перед вызовами будущего».

Король знал: его миссия – вести и вдохновлять. И потому, заговорив языком, достойным самого Черчилля, он провозгласил: «Много раз в смутные времена нашей долгой истории несгибаемый дух наших народов сослужил нам добрую службу, выводя нас из великой опасности к спасению… Сомневаюсь, что хоть что-то в прошлом может сравниться с той стойкостью и тихой решимостью, что вы явили за последние шесть лет». Теперь он не поздравлял, а призывал к действию. «Сколь бы ни были велики ваши свершения, нельзя допустить, чтобы это высокое стремление ослабло. Мы без счета тратили все, что имели; теперь нам предстоит упорно трудиться, чтобы вернуть утраченное и утвердить мир на незыблемом фундаменте не только материальной мощи, но и морального авторитета».

Он стремился вселить надежду – «[когда-нибудь] проклятие войны будет снято с мира… и государства, и народы, большие и малые, смогут жить бок о бок долгие и спокойные времена, в дни более светлые и лучшие, чем знали мы сами», – но тут же напоминал, что дух военного времени должен жить. Битвы были выиграны; теперь нужно было выиграть мир. «Мир привык ожидать от народов Содружества и Империи определенных вещей, определенных качеств. Нам выпала своя роль в восстановлении растерзанной ткани цивилизации. Это гордая и трудная роль, и если в грядущие годы вы будете столь же несгибаемы, как были в войну, то вы и ваши дети сможете смотреть в будущее не со страхом, а с великой надеждой на более прочное счастье для всех». Он завершил свою речь призывом: «Именно к этой великой задаче я взываю к вам сейчас, и я знаю, что мой призыв не будет напрасным. А пока я от всего сердца благодарю мои народы за все, что они сделали не только для себя, но и для всего человечества»[62].

Едва он закончил трансляцию, как молчавшая доселе толпа на улицах взорвалась истерическими рыданиями и аплодисментами. Ласселс был в восторге. «Еще никогда он не говорил так бегло и так властно», – записал он в дневнике[63]. Король, королева и принцессы вновь вышли на балкон Букингемского дворца и, как и в День Победы, были встречены волной обожания и экстаза. И все же королева написала своей подруге леди Хелен Грэм в тот же день: «В это невозможно поверить… я так молюсь, чтобы жертвенность, товарищество и любовь, которые люди испытывали друг к другу, не угасли»[64].

Это была победа. Но все ее участники знали: нельзя ничего принимать как данность. И