Бремя престола. Восшествие Елизаветы II и рождение новой монархии - Александр Ларман

Итак, и публично, и в частных беседах герцог выступал против социализма во всех его проявлениях, видя в нем лишь преддверие коммунизма. Однако он был и прагматиком. Если он хотел добиться благосклонности новой администрации, ему нужно было пустить в ход все свое обаяние. Его будущий гострайтер, Чарльз Мерфи, позже писал: «Его обнадежили, что с лейбористским правительством ему повезет больше, чем с покойными тори… он уповал на то, что его популярность среди британских рабочих все еще не угасла и что социалисты по-прежнему помнят его слова сочувствия валлийским шахтерам[76], сказанные накануне отречения»[77]. Он действительно сохранял популярность в народе, где многие отказывались судить его за брак с Уоллис и не догадывались о его сложных политических взглядах. А потому он решил вернуться в Британию и посмотреть, что из этого выйдет.

12 августа Ласселс с сухим раздражением сообщил о втором пришествии герцога. «Король, – писал он, – к своему изумлению, получил письмо от герцога Виндзорского («Дорогой Берти… Твой Дэвид» – первое за долгие-долгие дни, начатое и законченное в таком тоне), в котором тот извещал о своем намерении отвезти герцогиню в Антиб в следующем месяце, а затем нанести краткий визит в нашу страну, en garçon»[78]. Впрочем, весть эта не стала полной неожиданностью, поскольку Эдуард уже успел сообщить о своем намерении вернуться и Даффу Куперу, послу во Франции, и Эттли (который «показал [Ласселсу] письмо, получить которое он явно был не рад»), и королеве Марии. Ласселс презрительно назвал это его «обычной манерой делать все шиворот-навыворот, не так, как поступили бы нормальные люди»[79].

Король не горел желанием видеть брата, с которым не находился в одной комнате с 1939 года. Он принял Аллена, чтобы прояснить планы его клиента, и в целом морально готовил себя к встрече. Эдуарду он отправил уклончивую телеграмму: «Надеюсь отдохнуть в Балморале, но уповаю на то, что у нас будет возможность увидеться, пока ты будешь в Англии»[80]. И хотя годом ранее Ласселс сообщал личному секретарю Черчилля, что «Его Величество не огорчится, если его брат не появится в Англии в ближайшие десять лет»[81], после войны отношение монарха, как и королевы Марии, смягчилось. Та, что во время предыдущего визита наотрез отказалась принять герцога, теперь писала: «Вряд ли стоит уверять тебя, какой радостью будет для меня снова увидеть тебя после стольких лет, ибо я и впрямь очень по тебе скучала». Для женщины, столь скупой на эмоции, это было равносильно закланию откормленного тельца[82].

И все же король писал матери 23 сентября: «Мне кажется, когда он приедет… мы должны твердо стоять на том, что жить здесь он не может… мы дали ему понять, что не готовы встречаться с “ней”, а они не могут жить в этой стране, даже не видясь с нами». Перечислив обычные возражения герцога против возвращения (налоги, взаимная неприязнь между Уоллис и семьей, ее полная бесполезность), король с горечью вздыхал: «Он, похоже, воображает, что, бросив работу, к которой его готовили, он сможет со временем “загладить вину” и вернуться сюда как частное лицо, и все будет как прежде». И заключал: «Он должен думать не только о себе, и я сомневаюсь, что он даже сейчас осознает всю необратимость своего поступка девятилетней давности и тот чудовищный удар, который он нанес этой стране»[83].

Последующий визит герцога в Британию прошел, на первый взгляд, в атмосфере мира и дружелюбия[84], хотя он так и не добился того «повышения», на которое рассчитывал, – ни от семьи, ни от правительства. Возможно, ему помешало и то, что после довольно прохладного начала их отношений[85] Эттли и король нашли общий язык. Ласселс докладывал, что 26 сентября премьер-министр посетил Балморал, и визит оказался успешным: король «очень хорошо» поладил с премьером, несмотря на то, что королева слегла с простудой. Сам личный секретарь отзывался об Эттли с некоторым уважением: «Я нахожу его прекрасным собеседником, когда он оттаивает. Как и многие люди, не обладающие внушительной внешностью, он, похоже, ведет вечную арьергардную борьбу со своей физической невзрачностью, хотя в интеллектуальном плане он вполне на высоте»[86].

Разумеется, они обсуждали и предстоящий визит герцога, и Эттли дал понять королю, что разделяет его скепсис по поводу предоставления Эдуарду какой-либо должности[87]. Монарх писал матери: «Премьер согласен со мной, что [Эдуард] не может жить здесь постоянно из-за жены, и он не намерен предлагать Д. никакой работы ни здесь, ни где-либо еще». Сама встреча с братом, состоявшаяся 5 октября в присутствии королевы Марии, была приятной, но полной недомолвок. Король позже записал в дневнике: «[Эдуард] выглядел прекрасно и много говорил об Америке. После ужина он завел разговор о жене. Спросил Маму, примет ли она ее. Последовало долгое, напряженное молчание. Наконец она ответила, что никогда не сможет, ибо обстоятельства, приведшие к его отречению, ничуть не изменились. Он понял, что это ее последнее слово… мы обсудили все очень тщательно и спокойно. Он сказал, что счастлив в браке и уверен, что поступил правильно, так как чувствовал, что без нее не смог бы достойно нести бремя короля. Я же откровенно сказал ему, что он глубоко потряс всех здесь и в Империи, что он не прислушался ни к друзьям, ни к семье, ни к советникам, и не продумал последствий своего шага»[88].

Впрочем, был и другой, более красочный, отчет об этом вечере, переданный Ченнону польским дипломатом Аликом Поклевским. По его словам, герцог начал беседу с места в карьер, заявив «со своим резким американским акцентом»: «Хватит ходить вокруг да около – примете мою жену или нет?» Услышав отказ, он парировал: «В таком случае не ждите, что я буду принимать своих невесток»[89].

Наибольший же скепсис в семье исходил от королевы. Незадолго до приезда герцога она писала «Дорогой Маме», королеве Марии, выражая надежду, что визит пройдет гладко, «ведь какими бы ни были печальные события прошлого, матери очень тяжело быть в разлуке с сыном». Однако ее истинные чувства к шурину прорывались в других строках: «Я очень надеюсь, что… он обойдется без пресс-конференций. Ему следует заявить, что визит носит сугубо частный характер, и отказаться от общения с прессой, ибо крайне неосмотрительно затевать то, чего семья здесь так успешно избегала»[90].

Стоит ли говорить, что герцог, проигнорировав все советы, устроил по прибытии пресс-конференцию? Правда, прошла она без былого ажиотажа, но беспокойство королевы все равно оказалось пророческим. Ченнон