Бремя престола. Восшествие Елизаветы II и рождение новой монархии - Александр Ларман

2. «Никогда раньше не видела, чтобы человек так скучал»

Спустя два десятилетия после окончания Второй мировой войны газета New York Daily News предложила герцогу Виндзорскому написать автобиографический очерк о своей роли в событиях тех лет. У него было множество возможных тем, большинство из них – весьма для него компрометирующих, но он предпочел укрыться за привычным щитом самодовольства. Он писал: «Я полагал, что моя служба на посту колониального губернатора и тот дух, с которым я подходил к своим обязанностям, убедят скептиков в Британии в моем желании и впредь служить своей стране, и что я по праву заслужил свое возвращение».

Его страна, однако, придерживалась иного мнения. Первые его заигрывания со сторонниками провалились, не в последнюю очередь потому, что его губернаторство на Багамах в 1940–1945 годах было чередой нескончаемых скандалов: тут и дружба с симпатизирующим нацистам магнатом Акселем Веннер-Греном, и (нераскрытое) убийство богатейшего жителя островов сэра Гарри Оукса, и непрекращающаяся расовая напряженность, для смягчения которой герцог сделал ничтожно мало, если вообще хоть что-то. И все же он сохранял свой неистребимый, почти как у Кандида[65], оптимизм. «Я был тверд в своем решении, – писал он, – предпринять еще одну отчаянную попытку заинтересовать Дворец и Уайтхолл идеей найти мне какую-нибудь работу на британской дипломатической службе, раз уж явного энтузиазма предоставить мне место в самой Британии не наблюдалось»[66].

В апреле 1945 года герцог демонстративно оставил свой губернаторский пост и в начале мая отбыл из Нассау в Нью-Йорк. Однако вернуться в Европу они с Уоллис смогли лишь в сентябре из-за отсутствия гражданского транспорта через Атлантику. Когда-то подобные ограничения их бы не коснулись, но теперь им унизительно давали понять, что они – всего лишь частные лица, к тому же весьма непопулярные. Они поселились в отеле «Уолдорф-Тауэрс» (Waldorf Towers) в Нью-Йорке, совершая недолгие вылазки в Ньюпорт и Нью-Брансуик. Скучающий и неприкаянный, герцог коротал время за размышлениями о мировых делах и о том, какое место ему уготовано в новом послевоенном миропорядке.

Он никогда не лез за словом в карман – черта, которая мало кому в нем нравилась, но оставалась неизменной всю его жизнь. После кончины президента Рузвельта 12 апреля 1945 года они с Уоллис выразили дежурные соболезнования, но в письме к другу Кеннету де Курси герцог уже вовсю критиковал покойного президента за вмешательство в войну, без которого, по его мнению, конфликт разрешился бы без такого кровопролития. В этом отношении у Эдуарда был уже внушительный «послужной список». Он не только сетовал в разговоре с журналистом Фрэнком Граймсом, что войны можно было избежать, не будь «Рузвельта и евреев», венчая это коронной фразой: «Будь я королем, войны бы не было»[67], но и жаловался британскому посланнику в Вашингтоне Джоку Бальфуру, что «если бы с Гитлером нашли общий язык, войны можно было бы избежать»[68].

Даже когда в начале августа ему устроили аудиенцию у Трумэна – вскоре после визита президента к Георгу VI, – новый лидер не произвел на него впечатления. Он ожидал увидеть энергичного реформатора, а столкнулся с человеком, который, по его описанию, пребывал «в состоянии полнейшего уныния» и мрачно жаловался, что японцы отвергли его ультиматум. «Теперь у меня нет иного выбора, кроме как сбросить атомную бомбу на Токио», – по словам герцога, сказал Трумэн[69]. Эдуард покинул встречу разочарованным, решив, что Америка получила в наследство еще одного президента, который ничего не смыслит в международных делах. Очевидно, именно мудрости и совета герцога этой стране и не хватало.

К середине 1945 года Эдуард выглядел так уныло, что на его фоне и библейский Иов показался бы оптимистом. Он не видел для себя и Уоллис будущего в Америке, если только какая-нибудь делегация деловых и политических кругов не поднесет ему на блюдечке ту синекуру, которой он, как ему казалось, был достоин. Но и перспективы в Европе радовали его не больше. Гитлер, которого он позже в частной беседе с лордом Кинроссом назовет «не таким уж и плохим парнем»[70], был мертв, а Германия, некогда бывшая в его глазах колыбелью прогресса, лежала в руинах. Во Франции набирал силу де Голль, но герцог и им был недоволен: «Он не тот лидер, каким его рисуют… дела у него пошли бы куда лучше, если бы, вместо того чтобы напускать на себя спесь ради престижа за границей, он сосредоточился на том, чтобы призывать народ к восстановлению страны». Положение, по его словам, усугублялось тем, что у де Голля «на шее висели коммунисты»[71].

Но и во Франции Эдуарда не ждали с распростертыми объятиями. Государственный служащий и дипломат Оливер Харви с усталостью констатировал: «Признаюсь, я без всякого восторга взираю на его намерение вернуться в Париж. Его тамошние друзья по большей части оказались коллаборационистами, а он будет рассчитывать на роскошную жизнь посреди всеобщей нищеты». Харви попытался переложить ответственность на чужие плечи, добавив: «К тому же он близкий друг посла, что не облегчит тому задачу»[72]. Тем не менее в начале сентября чета все же прибыла во Францию, предварительно уведомив премьер-министра («дорогого Эттли») в высокомерном тоне: «Мы планируем посетить Францию в сентябре для улаживания наших дел в этой стране». И, оказавшись на месте, тут же принялись доставлять хлопоты[73].

В том же письме от 3 августа герцог объявлял: «Когда я буду в Европе, в мои намерения входит также посетить Великобританию, и потому я с нетерпением жду возможности вновь Вас увидеть»[74]. Его отношение к правительству Эттли и лейбористам было на редкость переменчивым. С одной стороны, он презирал все, что отдавало коммунизмом, и в разговоре с другом Дунканом Стюартом осудил победу на выборах 1945 года как «удручающую и совершенно неожиданную». И хотя он отшучивался в беседе со своим солиситором А. Г. Алленом, что, мол, «традиция не позволяет ему комментировать политику», он тут же примерил на себя маску Кассандры, заявив: «Должен признаться в разочаровании – не столько за саму Великобританию, которая способна со здравомыслием и умеренностью контролировать размах и темп новых политических и экономических экспериментов, сколько за то, как победа британских социалистов отзовется в [Соединенных Штатах] и на континенте, где распространение коммунизма было величайшей угрозой, а теперь и вовсе