Бремя престола. Восшествие Елизаветы II и рождение новой монархии - Александр Ларман

Трумэн в полной мере осознавал мощь того, что открыл физик-теоретик Дж. Роберт Оппенгеймер. Он знал об этом с апреля, и теперь час применения нового оружия был близок. Он записал в дневнике: «Это оружие будет использовано против Японии в период до 10 августа. Я приказал военному министру, мистеру [Генри] Стимсону, применить его так, чтобы целью стали военные объекты, солдаты и моряки, а не женщины и дети… целью будет сугубо военный объект, и мы выпустим предупреждение с призывом к [японцам] сдаться и спасти жизни. Я уверен, они откажутся, но мы предоставим им этот шанс. И конечно, для мира – огромное благо, что атомную бомбу не создала клика Гитлера или Сталина. Мне кажется, это самая страшная вещь, что когда-либо открывал человек, но ее можно сделать и самой полезной».

Примерно через неделю после этой записи Трумэн впервые встретился с королем. Последний визит американского президента в Британию состоялся в 1918 году, когда Вудро Вильсон провел в стране три дня после Рождества, так что эта встреча у побережья Плимута, на борту линкора «Ринаун» (Renown), была поистине эпохальной. Король уже был осведомлен об успешных испытаниях атомной бомбы в пустыне Нью-Мексико 16 июля и потому горел желанием встретиться с человеком, в чьих руках в тот миг было сосредоточено больше власти, чем у кого-либо на планете, – возможно, больше, чем у кого-либо за всю историю. И пусть это Оппенгеймер сказал: «Я – Смерть, разрушитель миров», – но на этот титул с куда большим правом мог претендовать этот деловитый человек в очках, поднявшийся на борт «Ринауна» 2 августа 1945 года. В его присутствии даже величие короля меркло.

Трумэн прибыл в сопровождении госсекретаря Джеймса Ф. Бирнса и начальника своего штаба адмирала Уильяма Леги. Его первые слова, намекавшие на недавние выборы, были: «А у вас, я смотрю, революция», – на что король с достоинством парировал: «О нет! У нас такого не бывает»[48]. Ласселс записал в дневнике, что обед прошел «весело», но «болтун» Бирнс вел себя крайне бестактно. «[Он] заставил и меня, и [лорда Галифакса] обомлеть, когда заговорил о “Т. А.”[49] или атомных бомбах на “тяжелой воде”, в то время как в каюте еще находились стюарды. Учитывая, что в нашей стране это настолько секретная тема, что о ней знают от силы человек шесть, это показалось несколько неосмотрительным, даже для американца»[50]. Король осторожно вмешался: «Полагаю, этот интересный предмет нам лучше обсудить за кофе на палубе»[51]. Сам Ласселс относился к атомной бомбе с ужасом. «Затраты на ее производство – фантастические… И хотя внимание пытаются отвлечь на ее потенциальную пользу – как источника тепла, энергии и прочего, – я, честно говоря, предпочел бы, чтобы ее не изобретали вовсе».

Ласселс не присутствовал при беседе между королем и «хорошим, решительным… серьезным [и] остроумным» Трумэном, который произвел на него «благоприятное впечатление». Но он был рад отметить, что «они, похоже, отлично поладили». На этой встрече монарх и президент обсуждали необходимость применения атомной бомбы и общую тревогу по поводу того, что осмелевший Сталин становится слишком силен. Оба сошлись во мнении, что на предстоящей конференции министров иностранных дел в Лондоне им придется объединить усилия, чтобы не допустить установления российского контроля над Восточной Европой.

Король оставил в дневнике запись: «[Президент] признал, что многое узнал и взглянул на европейские трудности по-новому… [Трумэн] был в ужасе от разрушений, причиненных Берлину нашими совместными бомбардировками… он понимал, что великим державам придется объединиться навеки, чтобы предотвратить новую войну»[52]. И хотя ни тот ни другой не произнесли этого вслух, подтекст был очевиден и страшен: Сталин, обладающий ядерным оружием. Эту тему старательно обходили, чтобы не испортить то, что Трумэн позже с одобрением назовет «приятным и аппетитным» обедом с супом, рыбой, ягнятиной и мороженым.

Впрочем, не все присутствующие были убеждены, что атомная бомба – настолько смертоносное оружие, каким ее представлял Трумэн. Адмирал Леги, которого за его влияние на внешнюю политику США в годы войны однажды назвали «вторым по могуществу человеком в мире», был впечатлен осведомленностью короля о ядерном потенциале своей страны, но саму эффективность бомбы был склонен принижать. «Похоже на бредни какого-то профессора», – фыркнул он. Хозяин учтиво и не без иронии парировал: «Не желаете ли заключить на этот счет небольшое пари, адмирал?»

После того как король со свитой нанес ответный визит на американский крейсер «Августа» (Augusta), Трумэн и его спутники отбыли. Ласселс подвел итог: «Памятная и историческая встреча, которая, не сомневаюсь, принесла немало пользы». И хотя отношения между королем и Трумэном не подавали признаков того, чтобы перерасти в ту искреннюю дружбу, что связывала его с Рузвельтом, оставалось приятное ощущение, что два лидера преследуют общие цели. Ласселс не без самодовольства записал: «Наши гости, очевидно, остались весьма довольны встречей и были предельно дружелюбны»[53]. Последующие события показали, что радушие Трумэна не было столь уж бескорыстным.

Четыре дня спустя, 6 августа 1945 года, тот разговор принес свои страшные плоды: американцы сбросили атомную бомбу на Хиросиму. Черчилль, еще до своей отставки, успел подготовить заявление о последствиях применения этого оружия. Теперь настало его время. На фоне сухих, канцелярских слов Эттли («проблемы высвобождения энергии путем деления атома решены, и атомная бомба была сброшена на Японию Военно-воздушными силами Соединенных Штатов») бывший премьер смог облечь весть о самом смертоносном оружии в истории в формулировки одновременно и практические, и почти поэтические. Казалось, он возомнил себя новым Прометеем, несущим человечеству весть о новом, дьявольском огне. «Теперь Японии предстоит в ослепительном свете первой поразившей ее атомной бомбы осознать, каковы будут последствия бесконечного применения этого ужасного средства для поддержания мирового правопорядка. Это откровение тайн природы, которые милосердный Господь долго скрывал от человека, должно пробудить самые глубокие размышления в уме и совести каждого, кто способен мыслить. Мы воистину должны молиться, чтобы эти внушающие трепет силы послужили делу мира между народами, и чтобы, вместо того чтобы сеять безмерный хаос по всей планете, они стали вечным источником мирового процветания»[54].

Первая реакция в Британии была смесью недоумения и тревоги. Услышав новость, политик-консерватор Гарольд Николсон записал, что «[бомба] со временем найдет применение в быту»[55]. Его позабавило, когда на следующий день ему позвонили из газеты и спросили, не знал ли он об оружии заранее, ведь он предсказал его изобретение в своем романе 1932 года «Публичные лица» (Public Faces). В той книге он описал бомбу «размером с чернильницу», способную уничтожить Нью-Йорк «высвобождением своих электронов». Его жена Вита «Вити»