Бремя престола. Восшествие Елизаветы II и рождение новой монархии - Александр Ларман

Группа свободно бродила по окрестным улицам, направляясь к Пикадилли и Парк-лейн, заглядывая в знаменитые отели «Дорчестер» (The Dorchester) и «Ритц» (The Ritz) и, наконец, возвращаясь во дворец через Грин-парк. Для большинства подростков такая прогулка была бы до крайности заурядной, но для Елизаветы, и особенно для Маргарет, которую часто душили протокол и ограничения, эти мгновения полной свободы, когда их «спустили с поводка», были по-своему так же опьяняющи, как и та великая победа, которую праздновала вся страна. Как позже вспоминала Елизавета, «[Там были] бесконечные цепочки незнакомых людей, взявшихся за руки и идущих по Уайтхоллу; всех нас несло на одной огромной волне счастья и облегчения»[15].

Когда всеобщий восторг захлестнул их, последние представления о приличиях были отброшены. Принцессы присоединились к своим соотечественникам в диких, экстатических танцах, отплясывая «Ламбет-уок» и «Хоки-коки»[16]. Затем, в порыве безудержного веселья, они помчались обратно ко дворцу и, смешавшись с толпой, смотрели на своих родителей на балконе и стали скандировать вместе со всеми: «Мы хотим короля!» То чувство, что Кроуфи позже назовет «почти истерическим облегчением»[17], в тот миг разделял весь Лондон, да и вся страна. Принцесса Маргарет позже так опишет свои впечатления от того вечера в телеинтервью: «Внезапно вспыхнули огни и залили светом несчастный покалеченный дворец… моя мать была в белом платье с диадемой… все сверкало, и толпа издала оглушительный рев, это было так волнующе. День Победы был ослепительной вспышкой славы».

Наутро страна счастливо пробудилась с коллективным похмельем. Принцессы, опьяненные новообретенной свободой, вымолили у короля разрешение снова окунуться в гущу толпы, все еще шумевшей в центре Лондона. Елизавета оставила в дневнике восторженную телеграфную запись: «Снова в толпе – Трафальгарская площадь, Пикадилли, Пэлл-Мэлл, намотали мили. Видела родителей на балконе в полпервого ночи – ели, кутили, в постель в 3 утра!»[18]. На этот раз инкогнито сохранить не удалось; заголовок в The Times кричал: «Огромные толпы у дворца. Королевская семья на балконе. Принцессы вливаются в народное гулянье».

Поездка в разбомбленные кварталы Ист-Энда подействовала на обеих принцесс отрезвляюще. Они воочию увидели, какие шрамы оставили на городе годы войны. Практически всю войну они провели в безопасной изоляции Виндзорского замка, и их миновал тот повседневный опыт смерти и разрушений, который стал привычным для их подданных за последние пять лет. Неудивительно, что Маргарет с ужасом заметила: «Какой же это был шок – снова жить в городе»[19].

Праздник был коротким, упоительным и чудесным. Но разрушенную страну нельзя было исцелить песнями и плясками – близились перемены. И пусть толпа превозносила Черчилля до небес, когда он выходил на балкон рядом с королевской семьей, вскидывая свой фирменный знак «V», – всего два месяца спустя он и Консервативная партия потерпят сокрушительное поражение на выборах, уступив место прогрессивному лейбористскому правительству Клемента Эттли.

Британия была разорена, измотана и жаждала перемен. От политиков люди ждали хлеба насущного, от монархии – вдохновения. Существовал негласный общественный договор: члены королевской семьи держатся над народом, обязуясь соответствовать высшим стандартам в своем поведении и сохранять достоинство. Взамен нация дарит им свою любовь и доверие. Это была сделка, требовавшая от обеих сторон исполнения своих ролей. Но в новом мировом порядке, возникшем на руинах городов, когда старые устои были сметены начисто, будущее представлялось туманным.

«Мы слушали [победную] трансляцию короля. Какая неловкость, право слово. Уж за столько-то лет он мог бы научиться говорить лучше. Контраст с красноречием Уинстона и премьеров доминионов просто шокирует». Даже объятия драматурга Теренса Рэттигана не смягчили политика и гедониста Генри «Чипса» Ченнона: и после Дня Победы он продолжал источать яд в адрес Георга VI. Не пощадил он и королеву. В тот же день он записал: «Терпеть не могу нынешних монархов, оба – невыносимые зануды», – пусть и добавил нехотя: «Хотя со своей работой, надо полагать, справляются неплохо». Ченнон тоже принял участие в гуляньях у дворца в честь Дня Победы («энтузиазм зашкаливал, но дебошей было мало»), но предвидел, что в послевоенном устройстве общественная реакция на «Их Величества» будет неоднозначной.

Вскоре после этого, в воскресенье, 13 мая, он оказался на благодарственном молебне в соборе Святого Павла, где его острый взгляд был прикован к королевской чете. Верный своей привычке отпускать колкости вместо комплиментов, он отметил, что, хотя король и королева выглядели «молодыми и улыбчивыми», а у Георга VI был «виндзорский дар казаться вдвое моложе своего возраста»[20], сам король при этом выглядел «изможденным и усталым», а внешность королевы была «ужасающей – необъятная грудь и гигантский зад»[21]. Однако, при всей своей ядовитости[22], Ченнон не мог не признать, что на открытии парламента король произнес длинную речь, запнувшись лишь единожды, на слове «незыблемый». Черчилль потребовал прокричать «троекратное ура в честь короля и королевы», и, как отметил Ченнон, «люди были слишком смущены, чтобы кричать “ура” во все горло, но последовал довольно неловкий, благовоспитанный отклик»[23].

Мир в Европе был завоеван, и все надеялись на столь же скорое разрешение конфликта в Японии. Но внутренние проблемы оказались куда сложнее. Сам король 22 мая пишет в дневнике: «Мне трудно радоваться и отдыхать, зная, сколько еще тяжелой работы впереди»[24]. Война стала для короля всепоглощающим, изнуряющим испытанием, потребовавшим от него больше, чем можно было ожидать от любого смертного. Но, по крайней мере, почти все это время рядом с ним был Черчилль, совмещавший роли советника, друга, а порой и названого отца. И все же, как он сам заметил 28 мая: «Парламент постарел на 10 лет, никто моложе 30 ни разу не голосовал, и Палата общин нуждается в свежей крови. “Страна превыше партии” – таков был девиз [коалиции]. А что теперь?»[25].

Ответ не заставил себя ждать. Когда 5 июля премьер-министр лишился власти, король отреагировал с детской обидой и гневом, восприняв это как личное предательство. Во время их последней аудиенции он обрушился на свой народ с упреками в неблагодарности «после того, как их так поддерживали в этой войне»[26]. И хотя Ласселс и Черчилль пытались его урезонить, напоминая, что желание страны к переменам священно[27], а лорд Маунтбеттен, чьи политические симпатии склонялись к лейбористам, даже предположил, что теперь король сможет влиять на политику так, как ему редко удавалось прежде, – в воздухе висело предчувствие, что сдвиг в послевоенной политической и социальной обстановке может привести к самым непредсказуемым последствиям.

Георг VI страшился прихода социалистов