Бремя престола. Восшествие Елизаветы II и рождение новой монархии - Александр Ларман
Впрочем, Ласселс находил утешение в одном немаловажном обстоятельстве. Речь не нужно было записывать в прямом эфире, отчасти из-за разницы во времени – Елизавете пришлось бы выступать глубокой ночью, – а отчасти потому, что сама виновница торжества была измождена. Свое совершеннолетие она встречала в окружении благожелательных, но чужих людей, а не в кругу семьи, где каждый был поглощен бесчисленными обязанностями, неизбежными в любом турне такого масштаба. Особенно ее тревожил отец, король Георг VI, чье здоровье, казалось, сдавало. И мысль о том, что эта южноафриканская поездка задумывалась в том числе и как отдых для него, как шанс хоть немного сбросить непомерный груз ответственности десятилетнего правления, казалась не более чем злой насмешкой.
И все же обращение Елизаветы к Содружеству должно было стать символическим апогеем поездки. Оно не только было адресовано жителям страны, где она находилась, но и служило напоминанием народу Британии, что о нем не забыли. Напоминанием о том, что женщина, которая однажды взойдет на трон, относится к своему будущему долгу так же серьезно, как и ее отец, – и несравненно серьезнее, чем когда-либо относился ее дядя, герцог Виндзорский. Создание такой речи было огромной ответственностью, но, к счастью, рядом оказался человек, которому эта задача была по плечу.
Дермот Морра принадлежал к той редкой породе людей, что преуспевают в нескольких совершенно разных областях, притом сохраняя такой иронично непринужденный вид, что сразу понятно – самодовольство им совершенно чуждо. Он был не только блестящим математиком и членом Колледжа всех душ в Оксфорде, но также и ведущим автором передовиц в The Times и славился умением облекать сложные, порой противоречивые, идеи в меткую фразу или афоризм. Именно эти статьи и привлекли внимание Ласселса, который не раз прибегал к эрудиции и литературному дару Морры, чтобы отшлифовать, а иногда и написать с нуля многие публичные выступления Георга VI. Казалось само собой разумеющимся, что его попросят оказать ту же услугу и его дочери.
Тем обиднее было, что король, увидев черновик ключевой речи Елизаветы, подготовленный Моррой, лишь презрительно вздохнул. По его мнению, это был второсортный набор заученных высокопарных фраз. Позже корреспондент «Би-би-си» Фрэнк Гиллард предположил, что Георг счел творение Морры «слишком напыщенным и полным банальностей»[4]. И хотя поначалу Ласселс был в восторге и даже написал автору, что «не припомнит черновика, который бы так его удовлетворил, что не хочется менять ни единого слова», теперь стало очевидно: текст нуждается в серьезной переработке. Он должен был звучать так, будто исходит от 21-летней девушки, а не от 51-летнего мужчины.
Уже не впервые Ласселсу пришлось самому браться за дело. Он попытался направить ученые аллюзии и оксбриджскую эрудицию Морры[5] в более простое и доступное русло. В своем первозданном виде речь казалась до смешного неподходящей для принцессы. Отсылки к Руперту Бруку и Уильяму Питту выдавали автора с головой, а скрытые реверансы в сторону Смэтса в Южной Африке и усилий Маунтбеттена в Индии накануне раздела были до крайности политизированы и лишены личной ноты. Впрочем, с этим приходилось мириться: в конце концов, королевские речи ценились не столько за содержание, сколько за сам факт их произнесения.
И все же Ласселс сам загнал себя в ловушку, отозвавшись Морре об оригинальном черновике, что «в нем слышны и трубный зов речи другой Елизаветы в Тилбери[6], и простота бессмертной фразы Виктории: “Я буду хорошей”»[7]. Теперь ему предстояло соответствовать собственной лестной оценке. Наконец, к своему неописуемому облегчению, он нашел пропавший черновик под грудой бутылок со спиртным в вагоне-ресторане, и они смогли начать все с чистого листа. Речь должна была сочетать в себе обязательные для такого случая темы – долг, честь, традиции, служение – с чем-то совершенно иным, что отразит личность той юной девушки, что будет произносить эту речь. Задача была не из легких, но оба автора верили в успех.
Наконец, когда Ласселс с «особым тщанием» отшлифовал новый вариант, он вручил его Елизавете и с замиранием сердца стал ждать ее вердикта. Она дочитала, подняла на него глаза и тихо сказала: «Эта речь заставила меня плакать». «Вот и прекрасно, – с облегчением выдохнул Ласселс, – потому что, если она заставляет плакать Вас сейчас, она заставит плакать и 200 миллионов других людей, когда они услышат ее. А это именно то, чего мы хотим»[8]. Он оказался прав. И тогда, и многие годы спустя бесчисленные миллионы людей разделяли ее чувства.
* * *Но даже одобрение принцессы не означало, что работа закончена. В воскресенье, 20 апреля, король, королева и Елизавета уединились в саду отеля «Виктория-Фолс» (Victoria Falls Hotel) и принялись за финальную шлифовку. Строчка за строчкой они правили текст, стремясь, чтобы он звучал как искреннее, прочувствованное слово молодой девушки, а не как сухое брюзжание двух мужчин средних лет. Речь должна была быть и естественной, и глубокой; ведь это был единственный шанс Елизаветы произвести первое впечатление на мир, и провалить его она не имела права – на кону стояли стабильность и будущее монархии. И все же все они понимали, что теперь имеют дело с материалом, ставшим несравненно лучше после тщательной и вдумчивой редактуры.
Наконец, когда трио сочло, что речь доведена до совершенства, Елизавета приступила к репетициям под руководством Гилларда. Тот нашел ее «собранной, уверенной и чрезвычайно расположенной к сотрудничеству»; она в полной мере осознавала всю серьезность своей миссии. Когда они убедились, что текст отточен до последнего слова и звука, речь записали на пленку прямо в саду, где единственными слушателями будущей королевы были местные обитатели. Скромное начало для семи самых важных минут в ее тогдашней жизни. Но стоило ей заговорить, как все волнение и сомнения, что могли ее терзать, испарились.
21 апреля 1947 года голос Елизаветы зазвучал из каждого радиоприемника
Ознакомительная версия. Доступно 16 из 82 стр.