Бремя престола. Восшествие Елизаветы II и рождение новой монархии - Александр Ларман

И все же, когда она начала со слов: «В свой 21-й день рождения я рада возможности обратиться ко всем народам Британского Содружества и Империи, где бы они ни жили, к какой бы расе ни принадлежали и на каком бы языке ни говорили», – некоторые из организаторов трансляции, должно быть, вздохнули с облегчением уже оттого, что она вообще вышла в эфир. Однако слушатели у своих приемников могли быть разочарованы первой частью. Она по большей части состояла из казенных фраз, унаследованных от черновика Морры: «Мне очень помогает осознание того, что по всему миру есть множество друзей, которые думают обо мне и желают мне добра»; «в этом великая привилегия нашего места во всемирном содружестве – на каждом континенте нас готовы принять в свой дом», – и аудитория могла усомниться, принадлежат ли эти слова самой Елизавете, несмотря на всю беглость, с которой она их произносила.

И тут внезапно тон речи сменился: от безликого официального он перешел к глубоко личному, став до боли трогательным. Признав жертвы и разруху, что принесла с собой война – «эти годы опасности и славы», – Елизавета заговорила о надежде на более счастливый и лучший мир. «Если мы будем идти вперед вместе, с непоколебимой верой, великим мужеством и спокойным сердцем, у нас получится сделать это древнее содружество, которое мы все так горячо любим, еще более славным – более свободным, более процветающим, более счастливым и более могущественным оплотом добра в мире, – чем оно было в величайшие дни наших предков».

Но она знала, что для этого ей предстоит взять на себя личное обязательство, которое, по сути, обновит клятву верности ее семьи своей стране. «Чтобы достичь этого, мы должны без остатка отдать самих себя. Есть девиз, который несли многие мои предки, – благородный девиз: “Я служу”». И затем она дала обет – или, по ее выражению, совершила «торжественный акт посвящения», – который определит всю ее жизнь и будущее правление и которому, возможно, суждено стать самым знаменитым публичным заявлением из всех, что она когда-либо делала.

«Я заявляю перед всеми вами, что вся моя жизнь, будь она длинной или короткой, будет посвящена служению вам и служению нашей великой империи, семье, к которой мы все принадлежим. Но у меня не хватит сил следовать этому решению в одиночку, если вы не присоединитесь в этом ко мне, к чему я вас сейчас призываю: я знаю, что я непременно встречу вашу поддержку. Да поможет мне Бог сдержать мой обет, и да благословит Бог всех вас, кто готов разделить его со мной»[9].

Это была простая речь, которая обладала сокрушительной силой. Она выражала веру семьи в общественное служение лучше, чем выразила бы любая другая, более пространная и сухая речь. Для принцессы сделать столь обязывающее заявление, понимая, что оно станет мерилом, по которому ее будут судить всю оставшуюся жизнь, было поступком истинно королевским. Неудивительно, что Ласселс позже с гордостью напишет жене: «Она повзрослела самым поразительным образом и развивается в верном направлении… [У нее] совершенно естественная способность радоваться жизни без тени застенчивости и прекрасное, здоровое чувство юмора».

Но больше всего его восхищало в ней сочетание «чрезвычайно деловой» хватки – она, не колеблясь, могла призвать к порядку и короля, и королеву – с «удивительной заботой о комфорте людей». Какими бы ни были разочарования и тяготы этого турне, к принцессе это не относилось. Ласселс даже заключил, что «главным и самым отрадным итогом всего визита стало поразительное взросление принцессы Елизаветы»[10], [11].

В Британии речь вызвала бурю восторга. Бабушка Елизаветы, королева Мария – женщина, скупая на проявление чувств, – сделала в дневнике лаконичную запись: «Разумеется, я плакала»[12]. И человек, которому суждено было стать ее первым премьер-министром, Уинстон Черчилль, отреагировал схожим образом, признавшись, что его до глубины души тронула мысль о том, что эта юная женщина однажды станет королевой. Это был несомненный триумф. И все же в тот час, когда монархия – и сама Британия – столкнулись с кризисом самого своего существования, как внутренним, так и внешним, одной речи, сколь бы гениально она ни была написана и произнесена, было мало, чтобы ее спасти. Все, кому была небезразлична судьба короны, возлагали свои надежды на 20-летнюю девушку, в чьих руках оказалось ее будущее. Это была непомерная ноша для кого угодно, и те, кто знал и любил Елизавету, страшились, что она не выдержит. В конце концов, чтобы справиться с такой ответственностью, требовалась личность поистине незаурядная.

Но час пробил – и незаурядная личность явилась.