Бремя престола. Восшествие Елизаветы II и рождение новой монархии - Александр Ларман

В Британии же деятельность герцога обсуждалась куда чаще, чем он мог себе вообразить. 8 ноября Ласселс писал, что Черчилль предложил «гениальный ход, благодаря которому герцога можно было бы устроить в США на некой квазидипломатической основе»[116]. Но куда большей проблемой было его нынешнее поведение. В тот же день Дафф Купер жаловался личному секретарю, что Эдуард «слегка досаждает: «важничает» перед разными французскими чиновниками на ужинах и поучает их, как управлять страной, что им, естественно, не по нраву». Ласселс воспринял это как должное. «Он всегда любил пофилософствовать, и, по правде говоря, еще в 1926 году начинал походить на доморощенного резонера[117]. С годами в нем, возможно, развивается склонность Георга IV приписывать себе таланты и свершения, которых вовсе не имеет»[118]. Он не упомянул, что это касалось и роли посла[119], но намек был ясен.

30 ноября Бевин и Ласселс встретились в Министерстве иностранных дел, чтобы обсудить возможную должность для герцога. Бевин сомневался, что хоть один американский посол согласится с ним работать, и считал идею Черчилля о так называемой шелковой нити невыполнимой[120]. «Каковы будут его отношения с бывшим королем, – вопрошал он, – если они будут равны по статусу или если герцог окажется у него в подчинении?» Затем министр иностранных дел предположил, что главная загвоздка в другом: «Если предоставить герцогу Виндзорскому хоть какой-то дипломатический статус, как бы искусно он ни был замаскирован, американцы тут же скажут, что все это затеяно лишь для того, чтобы дать Виндзорам иммунитет от налогов». На что Ласселс заметил: «И американцы будут недалеки от истины».

О беспомощности Британии в «вопросе герцога» красноречиво говорит тот факт, что двоюродного брата Черчилля, Шейна Лесли – убежденного сторонника гомруля, ирландского самоуправления, – попросили вмешаться и принять Эдуарда в своем замке, чтобы тот смог «изучить ирландский фон англо-американских отношений» и, возможно, найти себе какую-то роль в Ирландии. Ласселс заклеймил этот «базарный слух» как «яркое свидетельство безответственности и полного отсутствия политического и личного чутья у Д. В. … Это безумная затея, осуществление которой, несомненно, навредит ему самому, не говоря уже о том, что приведет в ярость ольстерцев[121], а его контакты с де Валерой[122] – многих в нашей стране». Даже Черчилль счел это «крайне опасным планом, который следует пресечь любой ценой»[123].

Король, опасаясь хаоса, теперь сам пытался обосновать необходимость предоставить брату некую полуофициальную роль в Америке, заручившись помощью Ласселса, а также юриста и политика Уолтера Монктона. 6 декабря личный секретарь даже записал: «Мы придумали рациональное решение для переезда Виндзоров в США»[124]. В тот же день король встретился с Бевином, который предложил компромисс: Эдуард едет в США со всеми посольскими привилегиями, но без «дипломатического статуса». Монарх записал в дневнике: «Он сказал, что с Галифаксом это сработает, но он не хотел бы делать это прецедентом для будущих послов»[125].

А в это время Уоллис жаловалась тете: «Мы все ждем и ждем результатов визита герцога в Лондон; пусть они и не будут чем-то грандиозным – если вообще будут, – но это все же лучше, чем сидеть сложа руки». Вскоре их посетил Монктон. Он пытался их подбодрить и обнадежить, но для этого не было никаких реальных оснований: король велел передать Эдуарду, что не может сделать большего. После визита Монктона герцог в раздражении написал ему, вновь высказав свое разочарование отказом в должности: «Мой скромный характер должен служить достаточной гарантией того, что я обладаю доброй волей, тактом и опытом в государственных делах, чтобы не допустить какого-либо посягательства на важный и высокий пост британского посла в Вашингтоне»[126].

Это было не так. Когда Уоллис и Эдуард погрузились в апатию и уныние («герцог думает, что все скучно после американских вечеринок… [он] за то, чтобы свернуть здесь все дела, так как ему действительно нечего делать и нет людей, которые были бы ему по душе», – писала она своей тете)[127], проблема, что с ними делать, только усугубилась. Парадокс лучше всего выразил Дафф Купер, который 20 декабря сообщил Ласселсу, что «какой бы то ни было открытый контакт между герцогом Виндзорским и нашим посольством в Вашингтоне будет неосуществим», но, как отметил личный секретарь, это противоречило настойчивому желанию Купера «выпроводить герцога из его епархии, Парижа»[128].

В конце концов, было найдено некое подобие решения. Герцог посетит Британию в начале 1946 года, и тогда к этому вопросу можно будет вернуться. Это была лишь отсрочка, но, по крайней мере, она позволила забыть о проблеме на Рождество, которое для королевской семьи прошло в атмосфере веселой домашней вечеринки в Сандрингеме. Говорили, что 78-летняя королева Мария была «моложава, резва и словно помолодела… полна веселья и смеха. Она танцует при любой возможности, выходит на охоту (с палкой и зонтом) и вообще рада любому веселому развлечению»[129]. Если 1945 год и был годом триумфа и скорби, то первое, несомненно, перевесило. Как размышлял Ласселс, закрывая свой дневник: «1945-й [может], как я написал сегодня королю, оказаться самым тяжелым годом за все его правление. Это был непростой год и для меня». И все же оставалось одно, главное утешение. «Но мы одолели Бошей[130], [131]». Один враг был повержен. Но на смену ему придут другие.