Ночь в замке - Вероника Генри

Он сделал глубокий вдох и взял себя в руки. По лицу Лизмей текли слезы. Никогда еще она не любила его так сильно. Ее смешного, умного, отважного мужа. Он значил для нее больше, чем гипотетический нерожденный ребенок. Они должны держаться вместе, он и она, ведь далеко не каждому везет встретиться в жизни с той магией, которую они делили на двоих. Она знала, что он сделает все, чтобы она была счастлива до конца их дней. И готова была сделать то же самое для него.

Чутье не подвело его и в этот раз. Шато Виллет было идеальным ответом. Они смогут вложить все сердце и душу в то, чтобы сделать его своей отдушиной. Это будет настоящее приключение. Начало захватывающей новой жизни для них обоих. Она взяла рекламный проспект и взглянула на фотографию. Ей представился этот дом, в который снова вдохнули жизнь. Входная дверь, широко распахнутая перед гостями, аромат лаванды, витающий над дорожкой, звуки музыки. Огоньки свечей, мягкие постели, из которых не хочется вылезать, чугунные кастрюли, в которых томится coq au vin[24], погреб, полный бутылок с вином.

С самого начала, сквозь не успевший еще выветриться до конца хмель от выпитого розэ и еле уловимый запах дикого тимьяна – или то был розмарин? – она поняла, что шато изменит их жизнь. И наверное, невозможно тосковать по тому, чего у тебя никогда не было, так что она перестанет думать о малышах… о детях… о том, что все могло быть иначе, и вместо этого сосредоточится на том, что у нее есть. Чудесный Пирс. И захватывающая перспектива. То, чего у большинства не будет никогда в жизни.

– И как мы его назовем? – спросила она. – Наше новое начинание? Как тебе «Ночь в шато»? Звучит как что-то из мечты…

Ее взгляд стал отсутствующим.

– «Ночь в шато», – повторил за ней Пирс, поняв, что она готова ввязаться в эту амбициозную затею. – Мне нравится. Не банально. Идеально для медового месяца. Или для годовщины. Или для романтического отпуска.

Они сидели, глядя друг на друга в свете выкатившейся на небо луны, и чувствовали, что их израненные сердца начинают биться чуть громче, чуть чаще. Это было полное безумие и идеальное решение, два в одном. Перед ними их будущее. Шато для них двоих. Для их родных. Для их друзей. И для всех тех, с кем им еще только предстояло познакомиться. Там, где кто-то другой увидел бы лишь развалюху, груду осыпающихся камней, отвалившуюся плитку и битое стекло, они видели мечту. И только от них зависело, станет ли эта мечта реальностью.

По пути к Тоннелю я подумала, что надо бы позвонить папе. Мы с ним созванивались практически ежедневно. Во время этих звонков я пускала в ход свой самый беззаботный и жизнерадостный голос, чтобы он думал, что уход Дэниела – мелкое неудобство и я уже думать о нем забыла. Видеозвонков я избегала, поскольку, увидев мое лицо, он мгновенно понял бы, что я вру.

– Привет, пап! – прощебетала я весело, услышав в трубке знакомый голос. Только на этот раз я не притворялась.

– Дорогая. Рад тебя слышать. У тебя все в порядке?

После смерти мамы телефонные звонки стали вызывать у него всплеск тревожности. Наверное, всякий раз, когда кто-то ему звонил, он ожидал, что услышит плохие новости. Что небо готово рухнуть на землю. Я старалась ограждать его от всего, что могло заставить его волноваться. Кажется, подумала я, ту границу, за которой ты меняешься ролями с родителями и становишься родителями им, я уже переступила.

– Да-да, все в полном порядке. Я еду в Барль, чтобы помочь Лизмей. Ей нужен кто-нибудь, кто подменит их, пока Пирсу будут менять тазобедренный сустав.

– А, он дозрел-таки наконец. Ничего, будет как новенький! – Папе заменили оба сустава, и с тех пор он агитировал за это всех ровесников. – Я ему звякну. Давно уже следовало позвонить. Сто лет с ним не разговаривал.

– Почему бы тебе не приехать во Францию, пока я буду там? Осенью они принимают постояльцев только на длинные выходные. Ты мог бы прилететь на неделе. А я бы тебя в аэропорту встретила.

– Может быть…

Я знала, что его удерживает. Без мамы поездка в шато Виллет была бы совсем не та.

После ее смерти он так до сих пор и не оправился. Мы с ним говорили о том, чтобы он продал дом, тот самый дом в Чизике, где я выросла, и перебрался в жилье поменьше, но оба сошлись во мнении, что особого смысла в этом нет. Папа был по-прежнему крепким и подвижным, рядом были все его друзья и его теннисный клуб, и два шага до метро, на котором он мог добраться до центра Лондона, когда ему хотелось побродить по букинистическим магазинам или сходить в театр. Я гордилась им, но не могла не понимать, что после маминой смерти он утратил интерес к жизни.

Без нее все стало не так. Краски мира померкли. В мой мир они возвращались, когда я была с детьми – Гарри с Эди во все привносили оживление и свет, – но они выпорхнули в свою самостоятельную жизнь, и я не могла рассчитывать, что они станут сидеть у моей юбки исключительно ради того, чтобы делать мою жизнь светлее.

С маминой смертью в моей жизни началась черная полоса. За ней последовала потеря работы, выбившая почву из-под ног. На эти два потрясения наложились еще и возрастные гормоны, вернее, их отсутствие, так что чувствовала я себя так, как будто превратилась в кисель. Вязкий серый кисель, который медленно пульсировал в моем усталом теле. Не знаю уж, испытал бы Дэниел облегчение или разочарование, узнав, что его уход на самом деле не слишком-то сильно ухудшил мое душевное состояние. Добила меня мысль о том, что придется расстаться с домом.

– Я подумаю, – произнес папа, прервав мои размышления. – Желаю тебе прекрасно провести время, милая.

– Непременно. А ты тут веди себя хорошо, ладно?

– Я всегда себя хорошо веду. Ты же знаешь.

Я повесила трубку, радуясь тому, что папа всегда отчаянно отстаивал свою независимость. Он никогда ничего не требовал. Но хотя ради меня он горы готов был свернуть, я не собиралась грузить его своими переживаниями. После всего, что ему пришлось пережить, они казались