Меч и лира - Евгений Иванович Осетров

те, кто несколькими месяцами позже — в августовские незабываемые дни взламывал гитлеровскую оборону на Курской дуге. «И сорван кем?» Однополчанином, почти одногодком — Володя был на год, не больше, меня старше, — решившим порадовать друга. Но сильнее всех других воспоминаний — память о том, как звучали в курской прифронтовой дубраве стихи Пушкина. Мне тогда казалось, что все окружающее — и ветер, и солнце, и далекий ручей, и могучие дубовые кроны — слушало, впитывало в себя пленительный «раскат и россыпь пушкинских стихов».　

* * *

…Раздумывая об истоках победы, положивших навсегда конец милитаристской идее «дранг нах Остен», мы всегда склоняем голову перед воинским подвигом Армии и трудовым героизмом Тыла. Солдат, обрушивший пушечный огненный вал на берег Днепра, где проходила линия вражеских укреплений, и рабочий Магнитки, разливавший сталь, что пошла на танковую броню, — близнецы-братья, совместно приближавшие долгожданный май сорок пятого. Но в добывании победы вместе со Сталью и Хлебом участвовали людские сердца. А, как мы все знаем, сердце, да в особенности молодое, без поэзии не живет. «Поэзия — удел молодости», — говорил Белинский. В огне боев рождались вдохновенные образы, ритмы, метафоры, сравнения. Об этом уже сказано немало, и никогда не устанем мы восхищаться подвигом Меча и Лиры, одетой в солдатскую шинель.　

Но будем также помнить, что в атаку за Родину на врага шла вся наша Литература — от истоков до наших дней. В самом деле, разве образы бессмертной　толстовской эпопеи «Война и мир» не воодушевляли воинов? Разве лермонтовское «Бородино» не звучало как самое современное стихотворение в недели обороны Москвы? «Ребята! Не Москва ль за нами? Умрем же под Москвой, как наши братья умирали! И умереть мы обещали, и клятву верности сдержали мы в Бородинский бой».　

В походе и окопном сидении, в вагонах-теплушках и на полуразбитых вокзалах, в канун атак и бесшумных хождений по вражеским тылам — во всем нелегком быте тех лет жило среди нас и светлое пушкинское слово. Сколько мыслей, картин, образов прямо со страниц пушкинских книг селилось в наших сердцах. Я, верно, не ошибусь, если скажу, что живое бытие постоянно обретали не только знаменитые пушкинские мотивы, но и вся лирика поэта, укреплявшая сердца. В пору неудач, а они, разумеется, были, какой уверенностью в правоте нашего воинского дела дышали пушкинские строки: «В день уныния смирись: день веселья, верь, настанет. Сердце в будущем живет; настоящее уныло: все мгновенно, все пройдет; что пройдет, то будет мило».　

Когда мы освободили Севск, а затем вырвались и зашагали навстречу пушкинской Полтаве, к седому Днепр-Славутичу, то какой непередаваемой радостью зазвучали пушкинские поэтические афоризмы: «Горит Восток зарею новой…» И буквально у всех на устах были слова: «Но явно счастье боевое служить уж начинает нам».　

В один из дней я постиг мудрость пушкинского откровения, заключенного в строках: «Есть упоение в бою…» Хотелось наперекор огненным стихиям сделать то, что положено, сделать так, чтобы все окружающие увидели и почувствовали упоение боем. Не схваткой-сшибкой, где решается кто кого, а восторгом, непередаваемым восторгом фронтовой работы, требующей самозабвения, когда даже разрывы снарядов воспринимаешь только как досадную помеху:　

Потерпев поражение в бою, гитлеровские главари пустили в ход на полную мощность пропагандистскую машину, призванную одурачивать белый свет. Но еще Пушкин в гениальном «Клеветникам России» сказал тем, кто в его годы грозил анафемой России: «Вы грозны на словах — попробуйте на деле!» Шли на запад войска, и, словно гвардейское знамя, поднималась над миром победная заря пушкинской поэзии: «Иль нам с Европой спорить ново? Иль русский от побед отвык?»　

В местечке возле не столь уж и многоводного Сожа я увидел немецкое кладбище, утыканное крестами, на которых висели отслужившие век каски со свастикой. Внушительное зрелище, которое хотелось назвать и поучительным. Как же было тут не вспомнить: «Так высылайте ж к нам, витии, своих озлобленных сынов: есть место им в полях России, среди нечуждых им гробов».　

* * *

Существует довольно обширная Пушкиниана, рожденная во времена Великой Отечественной войны. Александр Смердов посвятил поэму «Пушкинские Горы» событиям и героям, связанным с освобождением мест, где все напоминает о создателе «Бориса Годунова». Историки уже отметили, что накануне освобождения от захватчиков Михайловского и могилы поэта у стен Святогорского монастыря в воинских частях и подразделениях читались стихи Пушкина. Лирический герой произведения Александра Смердова так размышляет перед решающей схваткой: «Вот где-то здесь — и, может, рядом — в осенней синей тишине блуждал поэт под листопадом с тоской своей наедине». И далее образно рисуется горячка рукопашной схватки, участникам которой — нашим воинам — видится Пушкин, шествующий по полю брани. «В огне, бушующем по плечи, для вражьих пуль неуязвим, идет поэт, идет навстречу освободителям своим». Думается, что здесь в образе Пушкина сказалась традиция современной поэзии, идущая от «Двенадцати» Александра Блока, от знаменитого финала этой революционной поэмы. Недаром поэма Александра Смердова получила такое распространение и признание. Ее и ныне с удовольствием читают и перечитывают многие посетители Михайловского, ставшего своеобразной литературной столицей в дни пушкинских юбилеев.　

Старейшина поэтического цеха Николай Семенович Тихонов в фронтовых воспоминаниях рассказал о том, что довелось ему увидеть своими глазами. «Я стоял в освобожденном городе Пушкине, в парке, где когда-то звучали юношеские стихи поэта-лицеиста, среди поваленных вековых стволов на аллеях, где еще остались ямки от вынутых мин; в эти минуты, казалось, трудно найти знак того пушкинского, того, что так тепло и чисто воплотилось в его стихах. Я вошел в лицейский корпус дворца, где после живших там фашистов остались груды мусора… Дверь в комнату, в которой когда-то жил Пушкин-лицеист, была приоткрыта. Я вошел и остановился в удивлении. Прямо передо мной в большом кресле, накрытом солдатской шинелью, сидела бронзовая девушка с разбитым кувшином. Это была статуя, о которой юный Пушкин написал свое знаменитое стихотворение. Перед отходом из Детского Села наших войск она была закопана в землю. И вот теперь она сидела, как живая, освобожденная из плена, и в складки солдатской шинели кутала маленькие обнаженные ноги. Это было странно и хорошо. Недалеко был зал, где Пушкин читал те стихи мальчика-поэта, при которых дряхлый Державин, с внезапно заблестевшими глазами, встал и, наклонившись в сторону читавшего, слушал с замиранием сердца голос новой эпохи».　

* * *