Меч и лира - Евгений Иванович Осетров

^{Люблю березу русскую,}

^{Она всегда с подружками}

^{Весною хороводится.}

^{Целуется, как водится,}

^{Идет, где не горожено,}

^{Поет, где не положено,}

^{Под ветром долу клонится}

^{И гнется, но не ломится!}

Эти стихи обладают почти волшебным даром воплощать, передавать народное восприятие природы да и всей жизни в стихах. Я люблю это произведение с молодых лет, многие строфы знаю наизусть, часто читаю и перечитываю; могу сказать, что музыка прокофьевской «России» постоянно живет в моей душе. Как-то я спросил у Александра Андреевича об истории поэмы. Отвечая на мой вопрос, Александр Андреевич сразу вспомнил трудный Волховский фронт и бурную весну — предвестницу нашей победы. Скупая северная природа, только что пробудившаяся ото сна, уже была полна ликования.　

— Я вышел белой ночью на лесную поляну, усыпанную цветами, — говорит поэт, улыбаясь, светлеет лицом, словно погружаясь в сказку далеких лет. — Поляна встретила меня соловьиным свистом. Птицы пели, состязаясь, оглашая окрестность трелями. И тогда у меня сразу родились строчки, которые зрели, но долго не отливались в окончательную форму: «Сколько звезд голубых, сколько синих, сколько ливней прошло, сколько гроз. Соловьиное горло — Россия, белоногие пущи берез».　

Когда я слушал Прокофьева, то мне казалось, что я присутствую при рождении поэмы, при появлении на свет одного из самых совершенных творений времен Великой Отечественной войны.　

Природный лад, народной речи сказался в сборнике «Приглашение к путешествию», удостоенном Ленинской премии, и затем в книге «Стихи с дороги», тематически продолжившей стихотворный рассказ о поездках по родной стране. Наша поэзия, как известно, многое сделала для художественного знакомства читателя с территориями нашей страны. В поэзии зазвучали пространства, бывшие до сих пор «белыми пятнами» на литературной карте страны. Большой вклад в это поэтическое звучание внес Александр Прокофьев. Его стихи, полные ощущения современности, то ведут нас по Енисею, то мы слушаем посвист метели под Дудинкой, то любуемся выставкой северных цветов в Норильске, то плывем по водам Байкала… Все встречающееся на пути поэт воспринимал с редкой, чисто юношеской непосредственностью. Эмоциональные впечатления и легли в основу дорожных стихов, отличающихся кристальной смысловой ясностью и интонационной певучестью. Пейзажные миниатюры, набросанные уверенной рукой в дороге, дают возможность нам увидеть, как цветут слова. В биографическом же смысле нам особенно интересно было прочитать небольшое по объему стихотворение, рассказывающее о встрече поэта с невыдуманными героями его военной поэмы «Россия» — братьями Шумовыми, живущими ныне в далекой Туве. Взаимные радости, рассказывает Прокофьев, не имели предела. Что и говорить — не так уж часто приходится авторам пировать со своими литературными героями.　

Александр Андреевич был увлекательным и темпераментным собеседником. Стихи жили в нем, как деревья в воздушной стихии, пронизанной солнцем, как кувшинки в реке… Стихотворные экспромты, шутки, поэтические афоризмы, строфы и строки так и слетали с его уст. Поэт знал наизусть сотни и тысячи　своих и чужих стихов. Особенно много хранил он в памяти частушек, припевок, народных присказок, присловий, поговорок, пословиц, загадок, скороговорок. Беседовать с ним — виртуозом устной, речи — было высоким наслаждением. Человек, бесконечно далекий от рациональной и схоластической книжности, он вместе с тем был отличным знатоком классической и современной поэзии. Всегда у него свой собственный и оригинальный взгляд на явления литературной жизни. Особенно ревностно следил Александр Андреевич за успехами молодых.　

На всю жизнь запомнился мне последний разговор с Прокофьевым в Комарове, под Ленинградом, где на даче жил последние недели уже смертельно больной Александр Андреевич. Прокофьевские слова о Некрасове навсегда запали в душу. Александр Андреевич тогда мне сказал:　

— Нынче, как в далеком детстве, проведенном на берегу северного озера, я плачу над стихами Некрасова. Любовь к его поэзии зародилась у меня еще в младенчестве, и я пронес ее через всю жизнь. Помню, как мой отец — простой ладожский крестьянин и рыбак — расхаживал по комнате и вслух, по памяти декламировал некрасовские стихи. Много лет прошло с тех пор, но и теперь я не могу спокойно читать строфы Некрасова. Я не знаю лучшей школы поэтического мастерства, чем поэзия Некрасова.　

Весь путь Александра Прокофьева, весенний, черемуховый цвет его строки, убеждает нас в том, что и ныне поэзия обновляется и совершенствуется тогда, когда художник припадет к вечному и неиссякаемому роднику — народному творчеству. В нем — этом заповедном роднике — ласковость и свежесть, в нем — живая вода неутоленной молодости искусства слова.　

●

Выпал из старой записной книжки крохотный засохший кустик земляники — с двумя ломкими листьями, с бусами — следами от давно исчезнувшей ягодной мякоти… Взял я лежавший между страницами хрупкий стебель — рука к нему не прикасалась, на

верное, добрых лет тридцать — и зазвучали в ушах пушкинские строки, знакомые с детских лет: «Цветок засохший, безуханный, забытый в книге вижу я…» Странное волнение охватило душу, когда я произнес вслух памятные лирические вопросы: «Где цвел? когда? какой весною? и долго ль цвел? и сорван кем?»　

Летом сорок третьего на курских лесных полянах уродилась земляника на славу — места на солнцепеке были усыпаны алыми ягодами. Фронтовой друг, с которым мы много наскитались в тылу и на фронте, Володя Смирнов — телефонист-коммутаторщик — выбрал свободный часок и пришел поздравить меня с днем рождения: как-никак знаменательная дата в жизни — двадцать лет! По пути на КП, где я сидел с телефонной трубкой, привязанной к голове, Володя набрал чуть не полкотелка душистой лесной земляники. Отроду такой ароматной и сладкой ягоды не ел!　

Один живописно раскинувшийся земляничный куст Володя сорвал под корешок и, подавая его мне, как букет, посоветовал — положи, мол, в бумаги. А затем прочел мне на память, как подарок к двадцатилетию, отмечаемому на войне, пушкинский «Цветок», который я всегда любил:　

* * *

Прошли десятилетия, и вот я держу в руках цветок, забытый в книге. Сердце рождает ответы на вопросы, заданные Пушкиным: «Где цвел? когда? какой весною?» На обильно политых кровью землях, где весной сорок третьего года не умолкая заливались со　

ловьи, чьи трели славили жизнь, и их слушали