Красные кирпичи - Виталий Штольман

С горем пополам я встал. Оделся и вышел. Хотелось курить, но свинтить от бати под шумок не получится. Да и маневренности у меня сейчас поубавилось.

В больнице тетя Галя провела меня без очереди к гастроэнтерологу, чем вызвала невероятное недовольство сидящих дедок и бабок.

– Задолбала эта блатота, – летело нам вслед. – Развели тут кумовство, а честному народу сиди тут, помирай в очереди.

– Не обращай внимания, – сказала мне тетя Галя.

– Хорошо.

– Илья Львович, посмотрите вот. Пациента вам привела.

– Галина Вячеславовна, для вас что угодно.

Тетя Галя ушла, и я остался наедине с коренастым седым дядькой в белом халате, который ощупал мне живот и заставил отвечать на какие-то бредовые вопросы.

– Ну тут, в принципе, многое понятно, но надо сделать гастроскопию.

– Чего?

– Тебе когда-нибудь делали гастроскопию?

– А чего это?

– В народе называется «глотать кишку».

– Какую еще кишку?

– Так, ты сегодня ел?

– Нет.

– Отлично. Иди в 15-й кабинет. Вот направление. Скажешь, что от Галины Вячеславовны. Я сейчас туда позвоню.

– Хорошо.

Я спустился на первый этаж и пришел в назначенное место. Постучал в дверь. Никто не открывал. Я постучал снова. История повторилась. Я зашел. Не успел зайти, как меня трехэтажным матом отправили к праотцам. Было занято.

Через 10 минут из кабинета вышел мужик с бледным видом, и я решил, что мое время пришло.

Кабинет явно давно нуждался в ремонте. Местами отваливалась побелка и краска на стенах. Кафель на полу здесь, кажется, с основания больницы. Посередине большого помещения стояла высокая кушетка, к которой зачем-то вела небольшая лестница. Всего четыре ступеньки. Рядом стоял какой-то аппарат. Чем они тут вообще занимаются? Это помещение напомнило мне пыточную гестапо из фильмов о войне. Яркий свет добавлял холода в антураж.

– Здравствуйте.

– А тебя мама что, не учила, что нельзя входить, пока не позовут? – сказала мне тучная тетка, сидевшая в углу.

– Извините, – ругаться с ней у меня совершенно не было сил, да и годы, проведенные в больнице, сделали из нее почти непобедимого соперника словесных дуэлей.

– Направление, – скомандовала она.

Я протянул ей направление.

– А-а-а, ты от Галины Вячеславовны? А че сразу не сказал? – явно подобрела Гестаповша.

– Так вы и сказать-то мне толком ничего не дали.

– Полотенце где?

– Мне ничего не говорили.

– Юля-я-я! – адским голосом завопила она. – Юля-я-я!

Из соседнего помещения вышла вполне молодая девчонка, которая, похоже, была помощницей Гестаповши.

– Давай оформляй клиента. И полотенце одноразовое ему принеси.

– Так, молодой человек, ложитесь на кушетку. На левый бок. Руками обнимите себя.

– Вы что, пытать меня будете? – попытался пошутить я, чтобы хоть как-то внести позитива в этот лагерь пыток.

– Сейчас договоришься, и мы тебе еще и колоноскопию сделаем.

– Все, молчу-молчу.

Я не знал, что это такое, но звучало угрожающе. Уверен, что у Гестаповши есть еще масса вариаций пыток.

Юля пшикнула в рот какой-то гадости и дала какую-то пластмассовую штуковину с дыркой посередине.

– Зажми между зубами, – скомандовала она.

Затем пришла Гестаповша и достала какую-то трубку. И запихала мне в рот. Она была диаметром с мой указательный палец, если не толще.

Если мне было до этого плохо, то сейчас стало еще хуже. Жидкость лилась отовсюду, откуда только можно было. Из глаз, носа и даже из недр моего желудка. Я забыл, как дышать, и начал задыхаться. В глазах потемнело.

– Дыши носом, дыши ртом! – все это время вопила Юленька.

Да какое там дыши, моя душа уже начала выходить из тела. И тут Гестаповша резко выдернула из меня этот шланг, и все закончилось.

– Какой-то ты совсем нетерпеливый.

Я молчал. Моя жизнь больше не станет прежней после такого насилия над моим телом. Я ненавидел Гестаповшу. Я ненавидел Юленьку. Я ненавидел всех, кто был причастен к моим истязаниям.

– Так, жди за дверью теперь, – скомандовала Гестаповша.

Я вышел оттуда и сел. На лавку. Наша больница – это про страдания, а не помощь.

Спустя 10 минут Юленька вытащила мне листок бумаги, и я пошел обратно к Илье Львовичу.

– Я только спросить, – на ходу сказал я людям из очереди и юркнул в дверь сразу же за вышедшим пациентом.

– Ну, как я и говорил. Гастрит. Причем эрозийный.

– А с этим живут?

– Живут. Еще как живут.

– Спасибо.

– Это как же ты в 17 лет угробил себе так желудок?

– Не знаю.

– Ешь нормально?

– Наверно.

– Пьешь? В смысле алкоголь.

– Нет, вы что!

– Куришь?

– Нет, конечно.

– В общем, будешь соблюдать диету – и все будет хорошо. Таблетки я тебе выписал.

– Илья Львович, а долго лечиться-то?

– Ну месяц-два.

– Сколько-о-о?

– А чего ты, голубчик, хотел?

– Жесть ваще.

Оказалось, что мне теперь месяц ничего нельзя есть из нормальной еды. Только вареное и пареное. Да и доктор запретил строго-настрого пить, хоть я и уверял его, что не пью. Мне кажется, они тут все заодно. Это явно преступления против человечества. ООН надо бы повнимательнее присмотреться к Львовичу и Гестаповше.

– Ну че, допился? – сказал мне батя, когда я сел к нему в машину.

– Чего это допился? Я ж не алкаш. Ну выпил пару раз.

– Ага, пару раз.

– Что ты вот начинаешь, пап? Я, вообще-то, больной.

– Ну ничего посидишь на кашках и котлетках на пару, подумаешь заодно над своим поведением.

Жизнь моя превратилась в ужас. Мама готовила мне все на пару. Без соли, сахара и приправ. Я питался пресными овощами и кашами. Жизнь потеряла вкус. А вот котлеты на пару, в принципе, ничего, если есть их с закрытыми глазами. Над вид они, конечно, мерзкие, но внутри вполне себе ничего. Как Данила.

Моя кутежная жизнь временно прекратилась. Пить и курить мне нравилось, но вынужденно пришлось приостановить свою карьеру кутилы. Вечерами начал читать книжки. Даже библиотекарша стала меня узнавать. Художественные романы мне не очень нравились, а вот биографии великих людей приходились по душе. Там можно было чему-то научиться. Такого в школе точно не преподавали.