Ave Eva - Инна Александровна Кабыш

Карантинной Москвою мы шли с тобою,

и была она до того пуста,

точно вот откопали её, как Трою,

и оставили до Рождества Христа.

Карантинной Москвою с тобою шли мы,

той, где некого было и нечем крыть,

и казалось, что только что был тут Шлиман,

да ушёл на минуточку покурить.

И лежала от края она до края.

окружала со всех четырёх сторон –

и взметнулась внезапно воронья стая,

и обрушился колокольный звон.

И подумалось, глядя на эту стаю,

что вот-вот архангел сойдёт с небес

и возьмёт с собою – куда не знаю –

без манаток и объяснений без.

И закапали слёзы, как дождь нечастый,

и архангел сошёл-таки вниз, трубя,

и я знала: не быть мне уже несчастной

никогда – ни с тобою, ни без тебя…

А Пушкин не хотел сидеть на месте,

писать стихи и прозу не хотел:

хотел – в Москву! в Москву! –

к своей невесте

(о слабость духа и всесилье тел!).

Но Бог не фраер,

государь – не олух,

и гений – сам себе не господин:

как порох вспыхнет,

чтоб гореть, как сполох,

кляня проклятый этот карантин…

Ну вот и наступило время,

когда слова нужней, чем хлеб,

нужней, чем знамя или стремя,

нужней, чем всякий ширпотреб,

И слово за слово полезло,

и прорастают, как трава,

и прогоняют страх слова –

и бесполезное полезно…

Не бойся ни сумы и ни тюрьмы,

не бойся ни холеры, ни чумы,

бессмысленного бунта и войны,

с пожаром – лета,

с паводком – весны.

Скажи, смеясь: «Ну, здравствуй, божий бич!» –

пусть небеса услышат этот клич.

…Пришла – открой пошире ворота:

есть и у бед заветная черта.

Вот и наша первая потеря

на войне незримой мировой.

Можно жить, любою мерой меря, –

и тебе отмеряют такой.

Что мы можем, стоя нынче в храме?

Лепту дать беспамятной вдове?

Мы ведь все под Богом ходим сами –

хоть в тьмутаракани, хоть в Москве.

Как понять: конец ли это света

или наступает новый век?

Раз весна, то, значит, будет лето;

будет лето – значит, будет снег.

Или дождь. И соберутся птицы.

Но куда податься им теперь?

Сколько это время будет длиться?

Сколько предстоит ещё потерь?

А ведь счастье было. Даже часто –

то с одной, а то со всех сторон…

Нам осталось только обвенчаться

в том же храме. После похорон.

Замуровали нас вдвоём:

расстрел – шаг вправо или влево,

и миром сделался нам дом –

ты в нём Адам, а я в нём Ева.

Я королева – ты король:

дом нашей сделался страною,

покуда есть в солонке соль,

не уходи, побудь со мною.

Не за стеною мой народ,

его и, сидя дома, часть я,

всю жизнь казалось, что вот-вот –

вот я и дожила до счастья…

Всё так и есть: блаженны мы,

мир посетившие во время

ещё невиданной чумы:

мы были там, мы были с теми,

наш опыт – иго, благо, дар, –

он бургер превращает в брашна,

с ним, лёгким, как воздушный шар,

ни жить, ни умирать не страшно…

Какое счастье – карантин

(что книг,

что фильмов и картин!),

каникулы посреди года!

Не нужно никого учить,

но, как велела нам природа,

страдать и мыслить,

есть и пить.

Внутри двухкомнатной тюрьмы

проверить чувства можем мы.

(А то ведь что же?

Год за годом

в химчистку отдаёшь пальто,

стираешь, кормишь бутербродом,

а знаешь ли – с тобою кто?

А знаешь ли – кто друг, кто враг,

а без кого нельзя никак?

И знаешь ли в лицо соседа?

И как зовут его жену?

И то, что скоро День Победы,

а он, сосед, прошёл войну?)

Ещё – взглянув на календарь,

покрасить яйца, словно встарь,

шафраном,

луком

и зелёнкой…

Осталось сколько жизни той?

Так пусть же будет удалёнкой –

зелёной,

жёлтой,

золотой!

И даже если Божий храм

закроют –

что за дело нам?

Мы заключимся в катакомбы,

где день от дня неотличим, –

закажем пиццу, включим компы…

Или компы́?

Или включи́м?

И кончится Великий пост,

что от Земли был и до звёзд.

И если колокольным звоном

не разживёмся – МЧС

пришлёт всем нам

(а значит, что нам?)

по эсэмэс: «Христос воскрес!»

Всё не только пройдёт,

но, пройдя, будет мило –

вспомним нынешний год:

спички, гречку и мыло.

Вспомним эту чуму,

вспомним эту холеру,

как сидели в дому,

испытуясь на веру.

Вспомним эту весну,

её май без парада,

вспомним злую