Ave Eva - Инна Александровна Кабыш

И я спросила у поэта,

как терпит он свою жену

(была весна, почти что лето,

и нарушала тишину

одна жена поэта Клава –

она пилила, как пила).

И я сказала: «Знаешь, Слава,

уж лучше бы она пила!

И как выносишь ты такое?»

И мне ответствовал поэт,

что, между прочим, ни в покое,

ни в воле счастья тоже нет,

и жизнь совсем была бы адом,

у нас фантазии не будь:

она, жена, лишь внешне рядом,

а так – в Тамбове где-нибудь,

мы, Слава с Клавой, параллельны,

как параллельные миры –

должны быть благодарны ей мы,

фантазии,

за все дары…

И я подумала: «Как просто –

виват тебе, мой старший друг! –

Теперь решается вопрос-то,

как раем сделать жизнь вокруг!..»

Напрасно смеялись, что счастье в труде.

Ведь если не в нём – укажите мне где?

Мужского он рода, но всё же не муж,

не друг, не любовник, не сокол, не уж,

не брат и не сват, не единственный сын –

не бросит, не кинет тебя он один.

Господь, ты грозился, что в поте лица –

пусть пот этот будет со мной до конца,

до немощи старой, доски гробовой:

в одном лишь труде я уверена – мой!

…И вечность за гробом не праздность, а труд,

который не знаю пока, как зовут.

Бедные, глупые дети,

кто вас на площадь сманил?

Шапки скорее наденьте –

будет поменьше могил.

У крысоловов природа

хуже природы сирен:

вам-то казалось – свобода,

а оказалось, что плен.

Бесы, царевичи, дудки,

в венчике белом Христос…

Нам-то казалось, что шутки,

а оказалось – всерьёз…

Говорят, что весна, мол, красна –

это в рифму, а всё-таки ложь:

без ножа убивает она,

ни к чему ей, безжалостной, нож.

С каждой новою – немолодей,

хоть и кутаюсь в то же пальто…

Не люблю я весною людей.

И тебя (но тебя-то за что?).

Чумовая подруга моя –

дождь и солнце, капель и мороз.

…Каждый год не уверена я,

что на Пасху воскреснет Христос.

Когда я не в ладу с тобой –

это я не в ладу с собой,

потому что давным-давно

мы, какое ни есть, – одно.

Так бывает: одна страна,

а внутри той страны – война:

восстаёт там на брата брат,

восстаёт на отца там сын,

нет кругов девяти, ведь ад –

двуедин…

Ты прибивал то вешалки, то полки,

то человеком был, то пароходом,

а то с базара нёс мои кошёлки,

свои стихи читая мимоходом.

И вдруг ушёл –

в одной рубашке синей,

без пиджака, –

ушёл и слился с небом.

Ну кто там есть, скажи: Отец ли с Сыном?

И кто там с кем, скажи: Борис ли с Глебом?

Любовники?

Примерные супруги,

которые друг другу стали светом?

Иль воротилось всё на своя круги –

звезда с звездою и поэт с поэтом?

Можно учиться годами или́ веками –

и ничего не постичь, окромя верхов, –

я ничего не умею делать руками,

кроме стихов.

Оставлю облепиху птицам –

небесным, им она нужней,

оставлю пустоту страницам:

я знаю, что мне делать с ней, –

она просвет,

она не то же,

что погреба и закрома,

и с каждым годом всё дороже,

хоть и даётся задарма.

Этот спящий мужчина – Самсон:

он не знает, чем кончится сон,

он не знает, чем кончится это –

лето,

к женщине страсть,

сигарета…

Разметал непослушность кудрей,

не заботясь о силе своей,

ни о завтрашнем дне,

ни о воле,

ни хоть о наготе своей, что ли!

Он не знает, чем это грозит, –

спит.

Ну что ж, и пускай себе спит

и не знает:

не кончится это –

ни любовь её,

ни сигарета.

Яблок в этом году –

что под ногами листьев.

Тихо теперь в саду:

ни колготни, ни свистов.

То-то полным-полна

жизни осенней чаша:

нету у чаши дна,

сколько ни причащайся.

Ты её длишь и длишь –

ей ни конца ни края.

…Жить можно, только лишь

всё это твёрдо зная.

А отними у белки колесо –

и будет по нему она томиться,

и предложи ты ей и то и сё –

не нужно ей ни шильца и ни мыльца.

А