Ave Eva - Инна Александровна Кабыш

Зачем вставать в такую рань,

когда так сильно уморились?

Чтоб видеть, как растёт герань

и зацветает амариллис,

чтобы увидеть клён в окне,

и услыхать, как пахнет тополь,

и маму увидать во сне

и как мой сын впервой потопал…

В природе нету пустоты –

исчезнет всё: друзья, работа,

но вот альбомные листы –

они заполнят все пустоты.

И не останется прорех:

едина жизнь – и нет ей краю.

И я люблю отныне всех

и даже тех, кого не знаю…

Спроси: «Жила?»

Отвечу: «Да».

Во дни Харона и Тантала…

«И что ты делала тогда?» –

«Я сказки Пушкина читала…»

Это язва моровая,

это третья мировая,

это на голову снег:

кончился двадцатый век

лишь в две тысячи двадцатом –

карантином,

казематом,

не зимою, а весной,

не победой, а войной,

ей конца и края нету –

по всему гуляет свету:

тыла нет – кругом бои,

нет врагов – одни свои…

Но когда-то ж лопнут почки –

выйдет князь Гвидон из бочки,

и устроит славный пир,

и увидит новый мир:

будет в нём не так, как было,

будет новое светило,

и в жестоком свете дня

не узнаешь ты меня…

Когда всё внешнее отпало

и сузился до дома мир,

где белое – там стало ало,

и двое где – горою пир.

И оказалось, это много –

кагор початый и яйцо,

и можно третьим сделать Бога

и увидать к лицу лицо.

Вдруг небо вздрогнуло, сломалось

и пролилось:

сначала малость,

а после – ливнем изошло,

и потянулись – сквозь стекло –

цветы сирени с натюрморта

и недоверчиво, и гордо,

а на другой картине лес,

как в третий день Исус,

воскрес –

и стали на стене картины

с природой за окном – едины…

Балконные цветы шагнули за перила

и с вербою цветущею слились:

душа их – из горшка – взяла и воспарила

и полетела дальше, дальше, ввысь.

И мне их не поймать,

за ними не угнаться –

рванули в облака, как бабочки к огню…

Мне было тридцать лет,

мне будет девятнадцать,

и очень скоро я их в небе догоню…

Ну вот и снег –

а ведь казалось,

уже не будет никогда.

Но небо сжалилось и сжалось –

и снег пошёл, а не вода.

Не сера, не огонь, не жабы.

Не мор, не глад, не смерть детей,

наоборот:

из снега бабы

и череда иных затей –

рождественских,

весёлых,

зимних:

ледянки,

лыжи и коньки,

сплошь сине-белых,

бело-синих, –

прогнозам мрачным вопреки.

И не умею не запасть я

на этот снег и этот лес:

чем дольше жизнь –

тем больше счастья.

А там и умер.

И воскрес.

Одной – лучше,

вдвоём – легче:

такой случай –

гаси свечи!

Нельзя выбрать,

что крыть чёрным,

нельзя вырвать

траву с корнем.

Где зло – там же

добро в паре,

и я та же

в каждой сваре,

и ты тот же,

хоть неправ ты –

всегда тоньше

счастья – правда.

Рвётся то-то,

в смысле – часто.

…Правду – кто-то,

а я – счастье…

Ты, уходя, оставил мне «Россию»,

проигрыватель – новенький тогда,

наверно, ты хотел уйти красиво,

запомниться на долгие года.

И вот они промчались, эти годы –

или года́ –

как ты того хотел.

И ты пришёл.

Но есть закон природы,

простой закон отталкиванья тел.

Ах, мой моряк,

ты плавал слишком долго,

и позабыть тебя успела я,

и ни при чём тут вовсе чувство долга,

ни Бог,

ни муж,

ни школа,

ни семья.

Но позабыть – лишь половина дела,

а целое – влюбиться вдругорядь,

И я другое полюбить успела –

тот саксофон, который не унять.

Мне и с тобою хорошо, и без,

тем дальше в лес, тем больше понимаю:

и потому, что времени в обрез,

и потому ещё, что дело к маю.

Как я люблю в начале мая дождь,

все эти почки, сжатые упруго, –

и если ты назад и не придёшь,

жизнь не сойдёт с назначенного круга.

И будет куст непоправимо жёлт,

и снова даль откроется за далью,

и не того мне жаль, что ты ушёл,

а что я рук не сжала под вуалью…

«Враги человеку – домашние», –

сказано на арамейском,

на арамейском сказано две тысячи лет назад.

Ох вы, мечты девчоночьи – розовые, зряшные!

Перевожу по подстрочнику:

«Семья человеку – ад…»