Ave Eva - Инна Александровна Кабыш

С Новым годом, говорите? С новым счастьем?

Мне и старое-то некуда девать!

Оказалась жизнь использованным шансом:

всё случилось и не надо помирать.

То есть надо, но не вижу в том плохого,

и последним каждый кажется стишок.

Только я забыла сказочное слово,

и всё варит,

варит,

варит мой горшок…

Почему так всегда умиляет

первый шаг?

Это ж было вовек!

Почему так всегда удивляет

первый снег?

И врасплох почему меня снова

застаёт первый лёд?

И я думаю про рыболова:

он по водам идёт…

Победить можно лишь весной,

ведь весною так хочешь жить –

наконец покончить с войной,

из мёртвых себя воскресить.

День Победы – он Пасха: в нём

есть Голгофа своя – рейхстаг.

…Потому-то весенним днём

я крещусь на советский флаг.

Что может быть лучше Крыма,

тем более – в октябре:

там небо неповторимо,

особенно на заре,

там розы цветут и белка

орех золотой грызёт,

у берега море мелко,

а дальше – наоборот.

Но вот ведь какая штука:

примерно на пятый день

приходит не то чтоб скука,

а худшая дребедень –

тоска по Москве, где моря

и неба

в помине нет,

где столько хлебнула горя,

где знала я столько бед…

И думаю: вдруг такое

случится в раю со мной –

в блаженстве,

в любви,

в покое

всплакну о земле родной…

Цветёт черёмуха, а значит,

похолодание грядет,

и во дворе ребёнок плачет

который день, который год –

он чувствует, что очень скоро

наденут шапку на него, –

его предупреждает флора,

признав в ребёнке своего.

Ребёнок – он ведь только почка,

потом – яйцо.

потом – птенец,

потом зверёк и –

здесь не точка! –

и вот он ангел наконец!

У меня есть такой сосед –

у него и кровати нет,

нет ни пола, ни потолка,

вместо душа ему – река,

вместо лампы ему – луна,

ночь ему – словно мать родна,

ни дверей у него, ни скоб –

лишь один в дому телескоп.

«Во, блажной!» – говорит народ,

проходя там, где нет ворот.

И согласно календарю

я варенье своё варю

и соседу снесу зайду –

он мне даст за него звезду.

Не под вуалью сжала руки,

а сердце сжалось под ребром,

и за секунду до разлуки

я осеню тебя крестом.

Когда-то, помню, я скучала

по ненаписанным стихам…

Ах, если б жизнь начать сначала:

«Дары волхвов» прочесть бы там

однажды вечером в субботу –

и всё про смысл её понять.

И не ходить бы на работу,

а всё тебя с работы ждать…

Когда не надо мне спешить

ни в пир, ни в мир,

ни на работу,

в лоб время самое спросить

тебя,

безбашенную: кто ты?

И почему в тебе нужда?

И почему в годину горя,

в дни, что чернее осокоря,

ещё нужней ты, чем всегда?

Ведь ты же не благая весть –

не вздрогнут мёртвые во гробе,

но только мы с тобою –

обе –

наверно знаем,

что ты есть…

…Порою ты ввергала в ярость,

и я всегда тебя боялась –

боялась, что осудишь строго,

тебя боялась больше Бога!

Ну что ж – привет тебе, чума

на оба наши полушарья!

Вдруг оказалось: мир – тюрьма,

где одиночки обветшали.

Вдруг оказалось, всюду пост –

смешно делить на тех и этих,

и можно воспарить до звёзд,

и можно захлебнуться в сетях…

А между тем какой восторг,

что не ходить могу я в школу!

Покуда в проводах есть ток,

я буду Волкову Паолу

смотреть,

спускаться в магазин,

чтоб, древнему подобно греку,

купить вина или маслин

(а не картошку и не гречку,

не спички-мыло и не соль!).

Да здравствует клико и жжёнка!

Да будет с каждым – алкоголь,

с женою муж

и с мужем жёнка!

…Есть только краешек стола,

где подаю сигналы SOS я,

и только б водки запасла.

Но разве водки запасёшься?

Ты тоже думала, что нищая,

что нечего тебе терять.

И правда – что?

(Прилавки с пищею?

Или с вещами – им под стать?

А может, зрелища и капища?

А может, погребальный звон,

когда слезою-каплей катишься

и тишина со всех сторон?)

И оказалось – правда нечего,

и слёзы, стало быть, утри:

живи как все – с утра до вечера –

с Небесным Царствием внутри.

…и нам казалось, «Лабытнанги»

звучит смешно – как «лапти на ноги»,

и шли мы в школу, в Коммунарку,

что было ведь кому-то на руку.