Ave Eva - Инна Александровна Кабыш

Неужто синенький платочек

(или с каёмкой голубой)

за убиенных нами дочек

иль сыновей

(ответ любой)

нам будут подавать до гроба?

И там, за гробом, не простят?

Хоть виноваты были оба,

лишь Фриду отправляют в ад…

И все сгорят метеориты,

и вся Вселенная сгорит,

и не найдётся Маргариты,

чтоб попросить за нас,

за Фрид?..

Подумаешь: печать

или столбец в тетради!

Нет, я могу молчать,

раз надо: бога ради!

Раз надо так ему,

громадну,

триедину,

без –

жалост –

нейшему –

мужчине,

быту,

сыну.

Я так за жизнь свою намёрзлась

в стране, где вечная зима,

так насмотрелась я на мёртвость

(как только не сошла с ума!)…

И хоть бесчувственному телу

равно…

но есть ещё ровней,

и я б не с мамою хотела,

не с папой

(бог и с ним, и с ней!),

не с благоверным,

не с любимым,

с кем належалась за глаза,

но с первым встречным,

но с любым бы

(лишь только не границей за!).

…И я не знаю: рай – он есть ли?

И где я буду – не пойму.

Когда умру – точнее, если:

ЛЕЖАТЬ ХОТЕЛА БЫ В КРЫМУ…

Драмкружок,

и музыка,

и фото,

и шитьё,

и кройка,

и стихи –

милые девчоночьи заботы,

плавуны, лишайники и мхи.

Там, где густо, стало нынче пусто,

но открылись главные пути,

но открылось главное искусство –

отовсюду вовремя уйти.

Как говорит соседка моя баб-Люся:

«Я с каждым днём счастливее становлюся…»

(Хоть ни кола, ни двора у ней, ни скотины –

только и есть одна у ней гильотина,

что от всего отсекает дурные части,

преображая любое несчастье в счастье.)

Был день, как в детстве, длинным, –

покуда мыли пол

(нет, не стихом единым!),

пока скоблили стол,

пока топили печку,

пока пекли блины,

пока искали свечку

немыслимой длины, –

и не хотел кончаться,

хоть выпит был до дна:

на свете нету счастья –

поэзия одна…

Куда бы я ни уходила,

всё возвращалась я назад,

но что прошло, не стало мило,

и где был ад – остался ад.

И я не потому осталась,

что ты в моём окошке свет:

любовь и кровь,

любовь и жалость –

чего-чего на свете нет.

К примеру, счастья нет на свете,

но есть великий неуют,

где с горя ставшие как дети

уже не плачут, а поют.

Поют –

ну это ли не чудо

(какое там – в руке рука!).

…Я знала, что с тобою буду

несчастлива, –

наверняка.

И я замыслила побег,

да только некуда податься,

пускай жара бы или снег –

мороз и солнце, минус двадцать,

но это: слякоть и октябрь,

метро,

пинки,

звонки,

тетради –

чуть-чуть помедленней хотя б,

не счастья для, а Бога ради.

Суженый, путь мой сужен,

мне ведь никто не нужен:

Бог меня создал целым –

теломдушоюделом,

дал мне не просто много –

всё.

Возропщу ль на Бога,

давшего только счастье

тем, кого создал частью?..

Я других затем любила,

чтоб тебя опередить,

я тебя по правой била,

чтобы мог по левой бить.

Я могла сказать такое

(всяк другой – убил!),

чтоб не стало ни покоя

у тебя,

ни сил.

Берегут зеницу ока,

а НЗ хранят:

сядь высо́ко,

глянь глубо́ко –

Я спасла наш ад.

Как на рассвете светится,

как на закате жжётся,

любится, да не терпится,

плакать бы – ан смеётся.

Нету печали радостней

этой, почти хрустальной.

Кто это нынче рядом с ней?

Пусть остаётся тайной!

Кто там спустился с горочки,

вижу я по походке –

сладкое это с горечью

в самой своей серёдке.

Невыносимо лёгкое –

и с каждым днём всё легче –

парусом,

чайкой,

лодкою,

бармами – на оплечье.

Не соловей за рощею

мне насвистел такое:

время всегда хорошее,

даже когда плохое.