Свадьба в Чертолесье - Полина Ивановна Луговцова

— Варлам! Неужто ты?! Вот уж не думал, что ты жив!

— Агафон, брат мой! Глазам не верю!

— Отец! Посмотри на меня! Это я, Фома, твой сын!

Какое-то время Гордей наблюдал за тем, как жители Неведани бросаются к чумазым выходцам из Чертолесья, узнавая в них своих родных. В голове у него грохотало от пульсации в висках, и ему чудилось, что это грохот крушения его власти, рухнувшей в один миг. Потом Гордея осенило: надо уходить, пока на него никто не смотрит, и не важно, куда идти, главное — подальше отсюда, ведь, когда о нем вспомнят, расправы ему не избежать.

Он повернулся и торопливо зашаркал в сторону мостика, тонувшего в камышах. Его окликнули, когда до цели ему оставалось пройти не больше сотни шагов. Он уже размечтался, что вот-вот скроется с глаз своих сельчан, затерявшись в зарослях, и у него будет время подумать, как быть дальше, но ничего не вышло.

Разъяренная толпа настигла его, подхватила и понесла. Голова Гордея запрокинулась, и перед глазами возникло Чертолесье, издали похожее на злобную улыбку: казалось, лес усмехается ему вслед. Гордей смежил веки, не желая ничего видеть, а когда спустя целую вечность вновь открыл глаза, тотчас пожалел об этом, наткнувшись взглядом на суровые лица языческих идолов, вырезанных на деревянных столбах.

Догадавшись, что его принесли на капище, Гордей приготовился к смерти, и в этот момент во всеобщем гомоне отчетливо прозвучали чьи-то слова:

— Не убивайте его, не пачкайтесь! Он старый, скоро и сам помрет.

— И то правда! — ответили ему. — Не хватало еще руки об него марать, грех на душу брать. Пущай полежит на алатырном камне до завтра! Глядишь, и очистится от скверны!

Грянул дружный хохот, а потом кто-то возразил:

— Крыс да пауков давим, а этого в живых оставим? И зачем нам в деревне такой кровопивец? Нет уж, порешить его надо, и дело с концом!

— Порешить, порешить, — вторил ему вкрадчивый голос Велемудра, и Гордей заскрипел зубами в бессильной злобе, пораженный предательством жреца, которого считал своей правой рукой. Недаром он ему никогда до конца не доверял.

Гордея связали по рукам и ногам и водрузили на алатырный камень. Послышался характерный металлический звук, который Гордей ни с чем бы не спутал, потому что слышал множество раз. Этот раз, судя по всему, станет последним: для него точили ритуальный клинок.

Велемудр произнес речь — такую же несусветицу, какую обычно произносил Гордей, притворяясь, будто говорит на божественном языке. Закончил жрец стандартной фразой:

— О, великие боги, призываю вас обратить свой взор на землю, на этот лес и на этого человека! Примите в жертву его тело и очистите его душу от скверны! Не допустите, чтобы он мучился в бесовском пекле, позвольте ему войти в светлую обитель наших предков!

Гордей тихо выругался, а когда над ним тускло блеснуло лезвие, зажатое в чьей-то крепкой руке, не выдержал, и крик, давно клокотавший в горле, вырвался наружу:

— Будьте вы прокляты! Все до единого, вместе с богами и предками!

Его голос потонул в другом крике, далеком, но громком и отчетливом. Так кричат люди, которые годами отдавали приказы.

— Всем стоя-ять! Полиция!

Клинок просвистел мимо и, звякнув о камень, отлетел в сторону. Гордей выдохнул, решив, что все самое страшное уже позади, и в этот момент раздался жуткий треск. На него надвинулась огромная тень, и суровый лик древнего идола завис над ним, покачиваясь из стороны в сторону, а потом идол рухнул, погребая его под собой.

Народ загомонил, кто-то презрительно бросил «Поделом ему!», кто-то расхохотался, а потом чей-то незнакомый голос строго произнес:

— Не вижу повода для веселья! Было бы смешно, кабы не было так грустно.

Это было последнее, что услышал Гордей, прежде чем навсегда провалиться в небытие.

Ночь отступала вместе с туманами, потесненная восходящим солнцем, редела и таяла, стремительно теряя свою темную магию, дающую ей способность наполнять жутью даже самые прекрасные уголки этого мира. Лишь на такие мрачные места, как Чертолесье, эта магия не действовала: сделать их еще более мрачными было невозможно — и ночью, и днем они выглядели одинаково жутко.

Однако сегодня с наступлением утра Чертолесье преобразилось до неузнаваемости: накануне жители Неведани навели там порядок — поправили все, что покосилось, залатали все, что прохудилось, перекрыли пострадавшие от пожара крыши, разбили в палисадниках клумбы с лесными цветами. Окна домов запестрели новыми занавесками; дворы, очищенные от бурьяна и сухостоя, зазеленели лужайками, а улицы наполнились гирляндами из хвойных лап и рушников с обережной вышивкой, которые развесили по случаю свадьбы Ивана и Заряны.

Чертолесье готовилось принять гостей: на просторной поляне у колодца с журавлем стояли столы и лавки, между ними сновали хозяйки, расставляя посуду и закуски, доставленные из Неведани на телеге — теперь к Чертолесью вел новый мост, широкий и крепкий, способный выдержать не одну груженую телегу с лошадью. Его построили за пару дней, свалив несколько сосен в ближайшем лесу. Заодно отыскали старую дорогу, заросшую за долгие годы, пока ею никто не пользовался, и расчистили так, чтобы телега могла свободно пройти.

Когда солнце высоко поднялось над Чертолесьем, все гости собрались за столами — некоторые приехали на той же телеге, что возила продукты, другие пришли пешком.

Заряна дожидалась начала обряда в доме рядом с поляной, где намечалось торжество. Внутри еще стоял горьковатый запах гари после неудавшегося пожара, но его заглушали запахи сушеных трав и свежих цветов, а с холодом и сыростью легко справлялась печь, затопленная с вечера и до сих пор источавшая приятное тепло. Над Заряной хлопотали, подготавливая ее к выходу, несколько женщин, которые приходились ей какими-то родственницами и проживали в хоромах по соседству. Их ловкие руки заботливо перебирали ее волосы, заплетая в тугую косу и укладывая венком вокруг головы. Раньше эти женщины сторонились ее и шептали ей вслед обидное прозвище «непетое волосье», теперь же в их взглядах, притворно теплых и ласковых, угадывались завистливые мысли: вот ведь, старая дева, а нашла себе завидного жениха!

Подтверждая ее догадку, одна из родственниц обронила с тоскливым вздохом:

— Счастливая! Скоро упорхнешь в другую жизнь!

— Упорхнет, коли вместе с женихом с испытанием справится. А коли не справится, с нами куковать останется. А вот останется ли с ней ее жених, это еще неизвестно! — заметила другая, и от