Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд
История выглядела убедительно, пока её не начинали проверять.
— Вы останавливались в «Бристоле»? — спросил я.
— Так записано.
— Я спрашиваю не о протоколе.
— Возле вокзала была гостиница. Названия я не помню!
— А встречались где?
— С Седовым — в кафе. Потом видел Льва Давидовича.
— Троцкий говорил об убийстве Сталина?
— Нет.
— О терроре?
— Нет.
— Тогда что он вам поручил?
— Передавать материалы, восстанавливать связи между оппозиционерами и не верить заявлениям тех, кто отрёкся от него ради возвращения в партию.
Я перелистал ранний протокол. Там Гольцман признавал встречу с Седовым и Троцким, но ни о гостинице, ни о террористической директиве не говорил. «Бристоль» появился позднее — сперва в вопросе следователя, затем в ответе арестованного. Ещё через несколько допросов разговор об оппозиционной работе превратился в приказ убить руководителей партии.
А самое забавное, что к моменту предполагаемой встречи копенгагенского отеля «Бристоль» давно не существовало! Возможно, Гольцман действительно виделся с Седовым в кафе с похожим названием или перепутал его с гостиницей возле вокзала. Но следствие не попыталось установить, где именно проходила встреча. Оно взяло неточность, удобную для заранее составленного рассказа, и заставило человека подтвердить подписью в протоколе.
Киров отложил материалы дела и устало прикрыл глаза ладонью.
— Значит, вся встреча выдумана?
— Не обязательно. Он мог встречаться и с Седовым, и с самим Троцким. Чемодан тоже настоящий, как и подпольные связи.
В этом и состояла главная опасность дела Гольцмана. Перед нами был не невиновный и не германский агент, полностью придуманный следователем. Он сознательно хранил троцкистские издания, распространял их, поддерживал связи с оппозицией и скрывал это от партии. За всё перечисленное с него следовало спросить. Но Родосу (а значит, и Агранову) было мало настоящей вины. Ему требовался террористический центр, а потому чемодан с пропагандисткими бюллетенями превратился в средство доставки приказа об убийстве.
— Зачем вы подписали эту ерунду про «Бристоль»? — спросил я подследственного.
Гольцман усмехнулся одними губами.
— Потому что встречу я признал. Они сказали: раз встречались, какая разница, как называлась гостиница?
— А насчёт террора?
— Там сказали то же самое. Раз Троцкий враг Сталина, какая разница, какими словами он велел с ним бороться?
Мы с Кировым мрачно переглянулись. Вот так и раскручиваются дела оппозиционеров! Любой следующий арестованный подтверждал уже не то, что знал сам, а историю, собранную из прежних подписей. В результате подлинные троцкисты, оппозиционные разговоры, заграничные контакты и выдуманные планы убийств срастались в одно дело, где невозможно было отделить реальное преступление от творческой работы следователя.
На следующий день Евдокимов принёс данные, что этот порядок был общепринят в НКВД. А от врачей поступило заключение, что Ванникова действительно неоднократно пытали. Сергей Миронович вскипел:
— Центральный Комитет должен обо всем знать сегодня, — сказал он. — Иначе завтра нам справедливо скажут, что мы спрятали дело внутри комиссии.
И он позвонил Мехлису, занимавшему пост главы контрольной комиссии.
Лев Захарович приехал меньше чем через час. Протоколы его заинтересовали, фотографии руки Ванникова — разозлили, но окончательно он взорвался, когда увидел, как служебная ориентировка превращалась в «самостоятельное признание».
— Это преступление! Они Центральный Комитет партии обманывают!
Тут же было принято решение арестовать Родоса, Левина других следователей из следственной бригады Главного управления государственной безопасности НКВД. Материал следственных дел приказано было опечатать.
Киров тут же подготовил сообщение в ЦК. Мехлис уехал вслед за группой КПК, пообещав к утру «вытрясти из них всю эту историю».
Тут же примчался Агранов и начал скандалить. Но Киров был неумолим: вся эта ситуация его разозлила.
* * *
Вся эта история с липачами из НКВД настолько выбила меня из колеи, что когда поутру следующего дня Устинов доложил, что «машины поданы и военные уже собираются», то я на сразу понял о чем речь.
— Какие машины? Какие военные?
Дмитрий Фёдорович посмотрел на меня с отческим терпением, какое обычно оставляют для неисправимых детей и бестолкового начальства.
— Совещание по Испании. Вы сами назначили!
А я было совсем забыл, что у нас назначено совещание по осмыслению испанского опыта!
В Испании война уже показывала вещи, которые у нас до сих пор не понимали. Более того, Я собирался намешать в обсуждение не только то, что действительно произошло там, но и то, чего там пока не было. Кое-что я знал по рассказам о Великой Отечественной, кое-что — по моим поездкам в зону СВО. И, чтобы внедрить его в военную среду, я решил выдать все это за испанский опыт.
У входа в зал Уборевич изучал схему на стенде. Рядом спорили Жуков и Конев. Георгий Константинович говорил коротко и жёстко; Иван Степанович отвечал обстоятельнее, но уступать не собирался. Устинов уже раскладывал заводские справки.
Иероним Петрович увидел меня и улыбнулся. Я вспомнил как в начале 20-го года мы встретились впервые, ка кон выдал мне наградной наган. Теперь его фамилия лежала в бумагах Родоса.
Совещание начали с обсуждения новостей из Испании. Судя по донесениям, под Гвадалахарой как раз разворачивались решающие бои, и что наша авиация играет там решающую роль. Тут же я выдвинул свою испанскую идею:
— Товарищи, штурмовики Р-5 уже непригодны, это показали еще бои под Мадридом. Их надо переводить в ночные бомбардировщики. А до насыщения наших ВВС современными штурмовиками надо перевооружить истребители И-15, сделав их легкими пикирующими бомбардировщиками.
— Откуда такие идеи? — удивился Уборевич.
— Это результат испанского опыта. И-15 быстро устаревают. Место истребителя займут И-17, а машины предыдущего поколения надо переводить в ударные. Проект переоборудования уже готов.
От авиации перешли к проблемам общевойскового боя. Тут я дал слово Павлу Семеновичу.
— Танки ушли вперёд, пехота легла, артиллерия потеряла цели, — рассказывал Рыбалко. — Потом каждый пишет, что сосед не поддержал.
— Потому что приказ ставит задачу каждой части отдельно, — заметил Уборевич. — Общая цель есть у командующего, а ниже — начинаются четыре разные войны.
Я предложил создать в Белорусском округе смешанную опытную группу: танковый батальон, пехоту, артиллерию, сапёров, связь и авиационное звено. Провести два цикла учений с одинаковой задачей, но разным порядком взаимодействия. Посредников назначить не от округа,