Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд

За стеной передвигали стулья. Кто-то позвал Устинова. Иероним Петрович слушал эти обычные звуки так внимательно, словно запоминал их.

— Мы были недовольны Ворошиловым, — произнёс он наконец. — Составили общую записку о подготовке армии и потребовали смены руководства Наркомата.

— Кто «мы»?

— Якир. Тухачевский. Я. Ещё несколько командиров знали, но подписи ставить не хотели.

— Записку подали?

— Нет. Решили сначала договориться, как действовать, если одного из нас снимут.

— Как действовать?

— Якир предложил держаться вместе. Не давать разбить по одному. Если в округ пришлют нового командующего — не исполнять распоряжений, меняющих боевую подготовку и кадры, пока вопрос не рассмотрит ЦК.

— Интересно… То есть штаб округа должен был не подчиниться назначенному командующему?

— Формально — задержать исполнение и запросить подтверждение.

— «Формально»?

Он поморщился.

— Я был против прямого неповиновения.

— Но из группы не вышли!

— Нет.

— И ЦК не сообщили… Почему?

— Тогда нас сняли бы раньше, чем выслушали. А по существу мы были правы.

— Какую роль играл Тухачевский?

Уборевич ответил не сразу.

— Он говорил, что после первой большой военной неудачи нынешнее руководство страны потеряет авторитет. Тогда армия должна потребовать перемен.

— Каких перемен?

— Смены военного руководства. Возможно, не только военного.

— Это его слова?

— Почти.

— Мне не нужно почти.

— Он сказал: если власть доведёт страну до катастрофы, спасать страну придётся тем, у кого останется организованная сила.

Теперь молчал я.

— Были планы движения войск? Захвата связи, Кремля, наркоматов? Связь с германским штабом? Сроки?

— А с Троцким?

— Нет.

— Блюхер?

— Прислал через курьера письмо. Спрашивал, существует ли у нас общая позиция на случай снятия одного из командующих. Я ответил уклончиво, письмо уничтожил.

Я прошёлся по комнате — два шага до стены и обратно. Хотелось найти формулировку, при которой всё услышанное окажется лишь спором честных командиров с плохим наркомом. Не находилось. Они создали круг, договорились о совместном сопротивлении кадровым решениям и обсуждали момент, когда организованная армия сможет потребовать смены власти. Пусть без разработанного плана, без немецких денег и без троцкистского центра, но черту они всё равно перешли.

— Значит, заговор всё-таки был…

— Это не заговор, Леонид. Мы просто решили действовать сообща!

— На столе Агранова лежит папка документов о том, что вы, с Тухачевским во главе, вступили в контакт с Абвером. А Путна с Примаковым прямо сейчас, скорее всего, уже дают показания против Якира, Тухачевского и вас. Кто ещё знает всё, что вы сейчас рассказали?

— Из живых? Те, кого назвал. Возможно, Примаков слышал часть разговоров.

— Документы, кроме письма Блюхера?

— Черновик общей записки. Если Якир не уничтожил.

— Где его искать?

Он назвал место.

Я открыл дверь. В коридоре уже никого не осталось, только дежурный собирал стаканы со стола.

— Теперь вы повторите всё Кирову. Явитесь лично, собственной персоной, и все подробно расскажите.

— После этого я уже не вернусь в Минск!

— Возможно. Но если вы промолчите, будет еще хуже.

И мы пошли к Кирову.

Едва мы вошли, Киров произнес:

— Вы останьтесь, Леонид Ильич. Раз уж ручаетесь за человека, должны услышать, за кого поручились. Начните с главного, — повернулся он к Уборевичу. — Заговор был?

— Был.

Дальше Киров расспрашивал, Уборевич отвечал. Речь сначала шла об устранении Ворошилова. Высшие командиры считали наркома неспособным подготовить армию к новой войне, составили записку и собирались сообща добиваться смены руководства. Само по себе это ещё не было заговором. Черту они перешли, когда договорились сопротивляться кадровым решениям и начали обсуждать, как поведут себя в момент тяжёлого кризиса.

— Что за кризис? — насторожился Киров.

— Военная неудача. Тухачевский говорил: если руководство доведёт страну до катастрофы, армия останется единственной организованной силой и сможет потребовать перемен.

— Потребовать у кого?

— У Сталина.

— Только нового наркома?

— Сначала — нового руководства армии. Что будет дальше, не определяли.

Уборевич назвал фамилии: Гамарник, Тухачевский и Якир. Еще несколько фамилий Иероним Петрович слышал при разговорах: Егоров, Путна, Примаков, Шмидт. Кто из них уже согласился, а кого лишь считали возможным сторонником, он не знал. Киров несколько раз возвращал его к одному и тому же различию — видел сам или заключил из чужих слов.

— Вам поручали привести части в готовность?

— Нет.

— Передавали условный сигнал, шифр, список надёжных командиров?

— Нет.

— Почему вы промолчали? Почему пришли только сейчас?

— Они были моими товарищами. И потому что надеялся что дальше разговоров не пойдёт.

— Недонесение доказано, — вмешался я. — Он знал, что группа командиров обсуждает совместное сопротивление решениям власти, и скрыл это. Но участие в подготовке выступления пока не доказано. У него не было ни задачи, ни срока, ни частей, которые он обязался вывести.

— Пока, — повторил Киров. — Есть ещё одно дело. Вот, посмотри, что мне Агранов прислал.

Он достал карту Минского укреплённого района. Цепь сооружений тянулась вдоль дорог и сухих высот, обрывалась у широкой штриховки болота и продолжалась севернее. Через промежуток следователь провёл красную стрелу.

По версии следствия, Уборевич сознательно оставил неукреплённый проход во фланге УРа. Когда район проектировали, болото считалось непроходимым. Теперь его осушали, прокладывали каналы и хозяйственные дороги. Через несколько лет противник мог получить готовый коридор в тыл обороне.

— Когда утверждён проект? — спросил я.

— В 1932 году. Минский ур длиной 140 километров, от истока реки Вилия на севере до истока Немана на юге.

Я нахмурился. Уборевич в 32 году уже был главой Белорусского военного округа.

— Если проход оставлен умышленно, я подпишу это первым. Но сначала надо установить, когда он появился.

Киров тут же выписал мне мандат на выездную проверку. В комиссию включались Жуков и Конев. Под будущим заключением должны были стоять три фамилии, и первая из них — моя.

* * *

Уже на следующий день мы тряслись в «мягком» поезда Москва-Минск. В купе Жуков развернул карту, прижал пальцем красную стрелу и сказал:

— Я проверю, что там реально пройдёт. Командующий отвечает за дыру независимо от того, кто забыл переслать ему бумагу.

Жуков и Конев склонились над схемой, отмечая, какие части Ура следует осмотреть в первую очередь. А я, глядя на них, подумал, что при желании и