Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд

Оставался куда более серьёзный вопрос: кто поставил задачу собирать компромат на советских военных — сам Канарис, англичане или обе стороны по разным причинам. Ответа на него пока не было.

— Покажите исходные группы.

Ланге положил рядом бланк перехвата, промежуточные расчёты и вариант расшифровки. Мы ещё раз прошли по спорным местам. В нескольких словах оставались варианты, но они не затрагивали ни фамилию Канариса, ни сам факт вербовки, ни упоминание Службы.

— Насколько вы готовы за это отвечать? — спросил я.

Ланге подумал.

— За точную русскую формулировку — не полностью. За смысл — готов.

— Тогда оформляйте отдельную справку. В ней дословно указать, какие группы прочитаны уверенно, какие восстановлены по контексту и где остаются варианты. Никаких политических выводов от себя.

— Уже делаем.

Я ещё раз посмотрел на расшифровку.

Теперь было понятно хотя бы одно: история, которую мы несколько дней считали операцией германской разведки, не заканчивалась в Берлине. Начальник Абвера, по собственной секретной переписке англичан, находился у них на связи, причём характер этой связи чехам намеренно не раскрывали.

Канарис завербован СИС. И он копал под Тухачевского.

В течение нескольких днейвыяснилось, что эти данные подтверждаются сразу из нескольких источников. Англичане считали адмирала завербованным и, судя по их донесениям, были весьма довольны собой. Сам Канарис явно играл на две стороны. А это означало, что материалы Бенеша против Тухачевского могли быть чем угодно — и правдой, и тщательно подготовленной ложью.

В итоге я приказал продолжить наблюдение. А мы с Кировым на следующий день продолжили допросы подозреваемых.

Начали мы с протоколов допроса Примакова. Ранние его показания были сбивчивыми, местами сумбурными, но похожими на правду: фамилии возникали там, где их требовал рассказ, даты не всегда сходились, человек спорил со следователем и поправлял собственные слова.

В поздних протоколах все резко изменилось. Подозреваемый вдруг обрёл образцовую память, нужные фамилии выстроились, как по ранжиру, все встречи получили точные числа, исчезли фразы «подозреваемый не помнит».

— Подсказывают ответы, — предположил Киров.

— Или заставляют, — ответил я.

Он строго посмотрел на меня, но спорить не стал.

Ванникова привели после обеда. В комнату допросов он вошёл боком, придерживая левую руку правой. При нашем появлении попытался вытянуться, и лицо у него сразу будто посерело.

— Садитесь, Борис Львович.

Он сел осторожно, не кладя левую ладонь на стол.

Я расспросил о Шпитальном, о заводских совещаниях, о споре вокруг авиационной пушки. Ванников отвечал по существу. Шпитальный, по его словам, давил на скорость работ, ругался с технологами, требовал металл, которого не было, и обещал Сталину характеристики, которых производство пока не могло обеспечить. Обычная тяжёлая история нового оружия, но здесь это превратилось в заговор.

— Так вы признаете вредительство? — уточнил Киров, разминая мундштук папиросы.

Борис Львович с болью посмотрел ему в глаза.

— Если всякая ошибка — вредительство, — хрипло ответил он, — тогда у нас половину заводов придётся посадить, а вторую половину некому будет достраивать.

В протоколе его допроса стояло другое. Там Ванников признавал, что сознательно срывал испытания ШВАК по заданию Пятакова. Я положил лист перед ним.

— Это ваши слова?

Он прочёл первые строки. Потом поднял глаза.

— Подпись моя.

— Я спросил о словах.

Он молчал.

— Пятаков давал вам указания?

— Я его видел на совещаниях.

— Тайно встречались?

— Нет.

— Тогда откуда это взялось?

Ванников опять посмотрел на дверь. Так смотрит человек, считающий минуты до возвращения туда, откуда его привели.

— Следователь сказал, что всё уже установлено. Надо только перестать запираться.

— Как сказал?

Он хотел пожать плечами, но движение отозвалось в руке. Я попросил врача. Борис Львович испугался сильнее, чем при вопросе о Пятакове.

— Не надо врача.

— Почему?

— А вечером меня куда повезут?

Тут я сразу все понял. Подойдя к нему, осторожно отвёл край рукава. Запястье было распухшим. На тыльной стороне ладони темнели полосы, слишком ровные для случайного ушиба.

— Кто?

Борис Львович понял, что отпираться дальше бесполезно. Мы намерены докопаться до правды.

— Следователь Левин.

— Родос присутствовал?

Ванников кивнул.

— Что требовали?

— Сдать Пятакова. Потом — дать показания на Орджоникидзе. А затем они сказали, что через Пятакова мы связаны с военными. Я спросил, с какими. Мне ответили: вот подпишешь, — и сразу вспомнишь!

Я вернулся к столу. На бумаге всё выглядело аккуратно: добровольное признание, собственноручная подпись, замечаний к протоколу нет. Только рука, которой была поставлена подпись, теперь не разгибалась.

— Сергей Миронович, — кивнул я на бывшего директора ТОЗа, — этого человека сегодня обратно к Родосу не отдавать. Врача сюда. Осмотр — с записью каждого повреждения и времени, когда оно могло быть получено.

Киров уже тянулся к телефону.

— А остальных?

— Всех, кого допрашивала эта группа, развести по разным помещениям. Следователей друг к другу не пускать. Подлинники протоколов, черновики, журналы вызовов, входящие указания — опечатать. Немедленно.

— Это может сорвать всё следствие.

— Оно уже сорвано. Пока мы не отделим добытые сведения от выбитых, доверять этим делам нельзя.

Ванников смотрел на нас недоверчиво. Он ещё не понимал, спасаем мы его или готовим новый приём. Я тоже не знал, чем для него всё кончится. Но вечером его к Левину не повезли, оставив в кабинете Кирова под отдельной охраной.

Затем допрашивали Эдуарда Гольцмана. Тут дело обстояло сложнее. Объявить его случайным человеком, попавшим под следствие по чужой фамилии, не мог бы даже самый снисходительный защитник. Старый большевик, участник Левой оппозиции, лишь для вида отрекшийся от своих прежних взглядов. При обыске у него нашли чемодан с двойным дном, а в нём — тринадцать номеров «Бюллетеня оппозиции» за тридцать первый и тридцать второй годы.

Чемодан принесли нам вместе с делом. Тайник был устроен нехитро: второе днище приподнималось за почти незаметную петлю, под ним лежали тонкие, многократно сложенные листы пропагандистских материалов Троцкого. На некоторых сохранились пометки карандашом. Гольцман не отрицал, что читал бюллетени, передавал их знакомым и продолжал считать Троцкого крупным революционером, несправедливо вытесненным из партии.

— Откуда получали? — спросил я.

— Через знакомых.

— Фамилии?

Он назвал две. Одну мы уже знали, вторая мне ничего не говорила.

— С самим Троцким поддерживали связь?

— Нет.

— С его сыном?

Гольцман помедлил.

— Встречался.

Вот за эту паузу следствие и уцепилось. В протоколе уже