Свадьба в Чертолесье - Полина Ивановна Луговцова

— Чему же тут радоваться? Невеста-то хворая! — выкрикнули из толпы. — Ноги, вон, совсем ее не держат!

Гордей возразил:

— Жених не слепой, видел, кого выбирал. А вам что за дело?! Ступайте по домам и готовьтесь к пиршеству, ставьте тесто на пироги, рубите гусей, доставайте из закромов лучшие припасы. И чтобы завтра к обеду столы для свадебного пира ломились от яств!

Толпа всколыхнулась и с тихим ворчанием, похожим на далекие отголоски отгремевшей грозы, начала выползать из дома. Последней вышла Аксинья, но прежде чем исчезнуть за дверью, она оглянулась и, часто моргая, пробормотала:

— А все-таки невеста — вылитая Любава-покойница!

Край ее пышной юбки с шорохом взметнулся над порогом, скрипнули половицы в сенях, надсадно простонали одна за другой ступени крыльца.

— Пойду и я, — сказал Гордей. Его задумчивый взгляд, провожавший Аксинью, вернулся к Алисе, съежившейся на скамье у печки. Помедлив пару секунд, старик едва заметно кивнул, словно решил для себя что-то, а потом произнес, мягко и даже как будто ласково: — Завтра у вас самый важный день: как-никак, новую жизнь начинаете. Свадьба — священный обряд, скрепляющий не токмо сердца, но и души. Готовьтесь!

Последнее слово он произнес, ныряя в дверной проем, а затем дверь за ним захлопнулась, и воцарилась тишина.

Спустя несколько долгих мгновений бабка Ульяна тихо вздохнула, прошаркала к сундуку, загремела тяжелой крышкой и, согнувшись в три погибели, наполовину исчезла в темных недрах, затем вынырнула оттуда, держа в руках большое вышитое полотенце и сложенную стопкой чистую одежду.

— Надо бы тебе, девонька, в баньке попариться с дороги! — сказала бабка Ульяна, приближаясь к Алисе и глядя слепыми глазами в ее сторону, но не прямо на нее, а чуть левее. — У меня банька как раз истоплена. А ты, Мирошка, — ее взгляд сместился в сторону и остановился на трещине в печной стене поблизости от внука, — отнеси невесту в парную, а сам ступай, дров наколи. Как мы закончим, я тебя кликну, а до тех пор не входи: негоже жениху видеть нагую невесту до свадьбы. Нарушишь запрет — век вам счастья не видать, так и знай!

— Не волнуйся, бабуль, не нарушу! — Мирон как-то странно фыркнул — судя по всему, хотел рассмеяться, чтобы замять неловкий момент, но у него ничего не вышло.

Когда Алиса вновь оказалась в его сильных руках, все страхи и волнения, терзавшие ее, мгновенно улетучились. Она была почти уверена, что теперь у них с Мироном все будет хорошо. Когда он нес ее через лужайку к бане — крошечному приземистому строению, издали похожему на спичечный коробок с торчащей наружу спичкой-трубой, — она спросила у него с надеждой:

— Как ты думаешь, ваш старейшина действительно не против того, чтобы я осталась здесь?

— Конечно! Я же говорил тебе, что он очень мудрый и добрый, хотя с виду по нему и не скажешь, — ответил Мирон, но при этом отвел взгляд в сторону, пряча тревогу. На самом деле в словах Гордея ему отчетливо послышалась фальшь. Он даже учуял ее (иногда с ним случалось подобное). Она разливалась в воздухе тяжелой маслянистой вонью гнилого мяса, от которой хотелось бежать прочь как можно дальше и унести с собой Алису. Он бы так и сделал, если бы не бабушка, осадившая его колким упреком: «На кого ж ты меня покидаешь?!». Пришлось сдержаться.

— А люди? Думаешь, люди примут меня? — Алиса заглядывала ему в лицо с таким видом, словно заподозрила его в неискренности.

— Да, так и будет! — кивнул Мирон и скрипнул зубами от того, что ему пришлось солгать. Эта ложь потребовала от него большего напряжения, чем весь путь через гиблые болота с Алисой на руках. Он очень старался говорить и держаться так, чтобы она ему поверила и ни о чем не беспокоилась, но ее глаза свидетельствовали о том, что от нее не укрылись усилия, которых ему это стоило.

Поставив Алису на ноги и придерживая ее одной рукой, Мирон рывком отворил дверь в баню. Из темноты на них дохнуло душистым жаром. Протяжно скрипнули дверные петли, и старые сосны, нависавшие над баней, заскрипели в унисон, словно передразнивая.

Едва Мирон усадил Алису на полок в парной, подоспела бабка Ульяна и выставила его наружу.

— Ступай, ступай отсюда, сама справлюсь! Еще успеешь наглядеться на свою красу! — проворчала она, когда он сказал, что останется в предбаннике, чтобы помочь в случае чего.

Услышав эти слова, Алиса вспыхнула и на мгновение перестала дышать, не в силах вдохнуть раскаленный воздух парилки.

Дверь за Мироном захлопнулась. Бабка Ульяна вздохнула — тяжело, обреченно, словно принимала на свои плечи непомерный груз, — и загремела печной дверцей, собираясь подбросить дров. Березовые поленья, сухие и звонкие, одно за другим ложились в огонь, разбивая его на множество оранжевых языков, которые жадно тянулись к каждому новому полену и норовили лизнуть удерживавшую его руку, но так ни разу и не коснулись ее.

Скормив печке дюжину поленьев, Ульяна вернулась в парную и принялась стягивать с Алисы платье. Ее пальцы оказались неожиданно холодными, даже ледяными, словно только что ныряли не в топку, а в прорубь на замерзшей реке. Алиса съежилась, чувствуя, как жгучий стыд сменяется ознобом, мгновенно охватившим все ее тело до покалывания в ногтях, и тут же вновь стало жарко, когда тяжелый влажный веник, который Ульяна вынула из кадушки с водой, с чавкающим звуком прошелся по ее спине. Воздух наполнился горьковатым уютным запахом распаренных березовых листьев и душистого мыла. Бабка Ульяна, кряхтя от усердия, принялась растирать тело Алисы жесткой колючей мочалкой. Густой белый пар клубился под потолком, и стены тесной парилки расплывались в нем, делая реальность зыбкой, похожей на сон. Мутные слепые глаза Ульяны смотрели на Алису и, казалось, видели ее насквозь.

— Что ж с тобой стряслось такое? — пробормотала хозяйка, сокрушенно качая головой. — Ни ходить, ни стоять… Как дитя малое! Не жисть, а мука… Что за хворь на тебе, не пойму! — Она склонилась к Алисе, почти коснувшись носом ее щеки, принюхалась и, передернув плечом, заключила: — Никакой хвори я в тебе не чую!

— Это не хворь, а травма. Я с лестницы упала, — пояснила