Графомания. Не прислоняться - Виталий Штольман

– Ты серьезно поедешь на Алтай?

– Я вам не мешаю? – отозвался Петровский из-за забора.

– Вы тут сильно не разживайтесь, мы оспорим вашу сделку.

– Как это?

– Мы первые в очереди на наследство. Закон на нашей стороне.

– Это если завещания нет.

– А у него есть?

– Я не знаю.

– Ну, блин, я ему устрою. Как его, кстати, звать.

– Кого?

– Дядьку нашего.

– Борис.

– Петровский?

– А то ж.

– Пока, мужик! Пакуй вещи, скоро настоящие наследники приедут.

– Хорошо, пойду собираться.

«Жигули» с дерзкими буксами уехали, а Петровский вернулся к Достоевскому, но уже под алтайский чай и мурчания Рыжего Василича.

Следующим днем Арсений Григорьевич сел на велосипед и отправился в соседнюю деревню за молоком. Вырос он в глубинке, отчего никак не мог пить магазинное. Все-таки домашнее – оно настоящее и без канцерогенов.

– Теть, Вер, вы дома? – спросил он, заходя через калитку, – Теть Вер.

– Кого тут черти…, – из окна высунула сканер в виде лица бабушка типичной периферийной внешности, в платке и с жизненной усталостью. – Арсений Григорьевич, – тут же она обрадовалась и вышла встречать гостя.

– Здравствуйте, теть Вер!

– Банку привез?

– Как полагается, – Петровский достал пустую банку из рюкзака.

– Вчера тут двое ошивались, тебя спрашивали. Пойдем-пойдем, – бабушка пригласила писателя в дом, – Сейчас-сейчас.

– Чего спрашивали?

– Живешь ты где, спрашивали. Рожи такие протокольные. Лысые. Немытые. У одного зуб золотой. Сидел, наверно. Я таких за версту чую. Не к добру, Арсений Григорьевич, не к добру. Сказала им, что знать не знаю никакого Петровского.

– Знаю, теть Вер. Заходили.

– Это не я, последним зубом клянусь. Он хоть и шатается, но это совершенно ничего не значит.

– Да, знаю я, теть Вер.

– Это Клавка из шестнадцатого дома. Она мужа у меня увела сорок лет назад, колотовка, и сейчас тебя сдала. Хорошо, что он помер почти сразу. Нечего вот из дому уходить. Да, и скатертью дорожка. У него все равно было два состояния: в шабалы, либо закодирован. Колотил он ее. Меня никогда, а ее да. Вот она порчу на него и навела, чтоб он того. У нее еще и бабка из этих, – старушка перекрестилась, – Прости, Господи! И тебя сдала! Ни стыда, ни совести! Сходи к ней и плюнь в огород, чтоб не росло ничего у ней, – свинцовая тишина накрыла разум тети Веры, следом прилетела умозрительная вещь, – Это налоговая нагрянула или еще какая инспекция! Точно! Ба-а-а-а-а! – шокированный разум заставил ее открыть рот, который та тут же прикрывала ладошками.

– Не налоговая это, теть Вер.

– А кто ж тогда?

– Ошиблись.

– Неужто?

– Ага.

– Слава тебе, господи! Тут по телевизору сказали, что землю отберут, коль не ухожена она. У тебя ухожена?

– Ухожена-ухожена. Я пойду, теть Вер.

– С Богом!

– До свидания!

– А Клавке все равно в огород плюнь, пусть у нее там все борщевиком порастет, чтоб ей. Нечего мужей чужих уводить.

Арсений Григорьевич сел на велосипед и отправился восвояси. У дома его встречал Рыжий Василич, который традиционно ждал молочка, и какая-то смазливая барышня, что по-хозяйски тискала его.

– Здравствуйте! – радушно поприветствовала хозяина гостья, – Какой котик у вас миленький.

– За ухом почешите, ему нравится.

– И правда, смотрите, как урчит, – засмеялась та.

– А вы, простите, по какому вопросу?

– По родственному, Арсений Григорьевич.

– Что значит «по родственному»? И я не Арсений Григорьевич.

– Как же? Мне вот мама фотографию дала вашу, – женщина полезла в сумку и выудила оттуда снимок тридцатилетней давности, – Это же, правда, вы?

– Нет.

– Ну как же нет?

– Вы и сейчас такой же, только старый.

– Спасибо.

– Ой, простите, я ж совсем не хотела вас обидеть.

– У вас получилось, – забухтел Петровский. – Рыжий Василич, домой! Молока тебе принес! – Кот тут же вырвался из рук гостьи и поскакал в сторону дома. – Если бы у котов была Родина, то он ее бы точно предал за молоко. Порочные гедонистические создания.

– Это его зовут Рыжим Василичем?