Графомания. Не прислоняться - Виталий Штольман

– Ага. Я пойду.

– Не пустите?

– На кой?

– Я ж по родственным вопросам.

– По линии троюродного брата двоюродной тетушки?

– Нет, конечно, – рассмеялась она. – Дочь я ваша.

– Еще одна, – тяжело вздохнул Арсений Григорьевич.

– Как это еще одна?

– Периодически появляются… И дочери, и сыновья… Однажды даже близнецы были… Разнояйцевые.

– Вот и я появилась.

– Я вас не ждал, уходите!

– Но я к вам так долго ехала.

– Откуда?

– Из Пензы.

– На велосипеде?

– Почему на велосипеде?

– Тут триста километров.

– На автобусе ехала.

– Недолго, получается.

– Получается, – загрустила женщина. – Меня Аленой зовут.

– Как вы меня нашли, Алена?

– Пустите, и я расскажу.

– Играет с любопытством, – подумал писатель, – Кто желает мне зла, пусть идет дальними оврагами, – из дома донесся протяжный «мяу» Рыжего Василича, – Да, иду я, иду, не ори, – он надул щеки, – Извините, дела, уходите.

– Но как же так? Вы совсем не хотите узнать о вашей дочери?

– Нет. До свидания, – Петровский на корню прервал унылые безвольные рывки барышни.

– Я пойду с вами.

– Я чеховское ружье возьму.

– Почему чеховское?

– Потому-то выстрелит при особом развитии сюжета.

– Вы будете стрелять в родную дочь?

– Вопрос очень даже спорный. Уходите! – Он слегка приоткрыл калитку и протиснулся туда вместе с велосипедом, совершенно не оставив шанса Алене, последовать за ним, а затем отправился к орущему коту, желающему погрузиться в свежемолочный рай, и к беседе с Федором Михайловичем, очередной том которого пылился на подоконнике.

Достоевский не шел. От слова «совсем». Что-то гложило и тревожило Арсения Григорьевича. Он вышел во двор. В уши его сразу врезались стихи, что лились из-за забора:

«Гумилев, – подумал Петровский, – Николай, – и отправился к калитке».

Алена сидела на сумке и загадочно наблюдала за высохшей в прошлом году березой.

– Хоть стреляйте, хоть не стреляйте, хоть считайте меня дочерью, хоть не считайте, но я и с места не сдвинусь, пока не отдам письмо, написанное моей матерью.

– Какое письмо?

– Вам.

– И что там?

– Не имею привычки читать чужие письма, – она залезла в сумку и достала конверт, протянула.

– Если я прочитаю, вы уйдете?

– Я подумаю.

Петровский достал письмо. Обычный клетчатый листок обычным почерком гласил:

«Здравствуй, дорогой Арсений! Пишет тебе Фролова Ольга. Вероятно, ты меня не помнишь, но когда-то давно, в моей, нет, нашей бурной молодости, в 1995 году ты посетил наш славный провинциальный городок Пензу. У тебя тогда еще вышла книга «Пороки черных дней», которую ты презентовал. Я была влюблена в тебя заочно, а как увидела в центральном универмаге, то полюбила и в жизни. Ты ответил мне взаимностью. Волшебные три дня. Самые незабываемые. Результатом нашего быстротечного романа стала Алена, что сейчас перед тобой. Я всю жизнь хранила от нее тайну, но она нашла фотографию с твоим автографом и захотела узнать, кто же ты. Не обижай ее, хотя бы во имя нашей быстротечной любви. Заранее благодарю. Твоя Фролова Ольга из Пензы».

– Какая дешевая манипуляция! – забухтел писатель.

– В смысле? – Женщина пришла в бешенство.

– Попытка скрыть за пустословием больную душу, – Арсений Григорьевич многозначительно уставился на залитую солнцем лужайку, – Торжество мерзости. Попирать человечность, бравируя обрывками картинок из памяти? Низко! Очень низко! Не помню ни презентацию в Пензе, ни уж тем более вашу мать. Был пьян. Сильно. Примерно с девяносто первого по две тысячи пятый годы. Я всегда изрядно напивался, когда надо общаться с читателями. Почтительное вожделение пугает, знаете ли.

– Напишите ей ответ, – глаза Алены наполнились умоляющими слезами, а губы вытянулись в трубочку. Композиция похожа на сцену из мультфильма.

– Не пишется.

– Как это не пишется, вы же писатель.