22 дня в "Барбаре" - Виталий Штольман

– Алле! – дерзко начал расписной.

– День добрый!

– Это кто?

– Виталя. Штольман.

– А-а-а-а, Фитиль! Че хотел?

– У меня тут проблема.

– И на хуй ты мне звонишь?

– Здоровье подвело. Не могу на работу выйти.

– А меня это ебет? – Лука начал орать.

– У меня копчик болит вообще-то.

– Я сейчас приеду и у тебя еще что-то болеть будет, понял?

– Понял.

– Не выйдешь, пизда тебе! – расписной бросил трубку, – И без тебя тут хватает.

Как оказалось, и правда хватало.

Люди любят унижать, причем максимально втаптывая своего оппонента ногами в дерьмо, именно поэтому Виктор Палыч не просто отжал у Жоргена все, что тот не успел просрать со своего выигрыша, но еще и заставил работать за гроши в захолустном люберецком латрыжнике, который, как мне казалось, он и держал, лишь для этих целей. Чтобы грязный пес, выбившийся в люди на миг, знал свое место и гавкал тогда, когда ему разрешат. Пик эгоизма садистских упырей был бесчеловечен. Плевать им было на последствия неправой жизни, лишь сей момент, дарующий сладость бытия, стоял на первом месте. Похоть, гордыня и алчность двигали ими. Ну ничего, когда-нибудь воздастся.

Жорген молчал целыми днями, переваривая произошедшее, и пил. Запойно пил. Таких сразу видно по обрюзгшему лицу. Мрак ужасов бытия затмевает свет, исходящий из людей, отчего они превращаются в жалкое подобие самих себя.

Любому пьянице нужен слушатель, ибо настает время выплеснуть наболевшее, что трезвый разум всеми силами пытается удержать в темном чулане. Стоит переживать за молчаливого человека, обнимающего бутылку. Боль взяла верх, ибо он смирился, грани стерты, отчаяние лишь выдают его глаза. В этот момент он раздумывает о чем-то страшном. У таких людей два пути – сорваться или разорваться. Что-то должно было случиться, я подозревал. Но что? Это оставалось загадкой до поры до времени.

В ночь с четверга на пятницу Жорген нажрался снотворного поверх синьки и уснул вечным сном. Так просто взял и ушел. Утрата смысла жизни убивает.

Началась кадровая возня. Вызвали Афоню, что похоже весь день страдал не по почившему, а смене вне очереди. Собственно, все это он и вывалил на меня, когда я пришел в «Барбару». Как меня бесили такие люди, вы просто не представляете. Не знаю, кто был больше мертв – Жорген или Афоня. Тут стоит задержаться. Сборище таких, как он, потерялось в этом мире. Блуждают и блуждают. Без ориентиров. Без проводника. Без направления. Лишь леденящие ветра и дожди, от которых не спрятаться, всегда с путниками. Неверные решения рождают новые неверные решения. Из этого порочного круга уже не выбраться. Хаос везде. Порядок и спокойствие остается где-то там. Впереди лишь загадочная неизвестность. Сознание мертво, но тело продолжает жить, стирая ноги о земли черные.

Что вообще делает человека человеком? Сейчас, судя по жвачке, что льется с экранов, это шильдики, украшающие бренные тела, да циферки на счете в банке. Они бесцельно бредут по миру. Из точки А в неизвестность. Зачем? Почему? Лживые идеалы портят им жизнь. Что ждет их в конце, когда откажет последнее сердце, и получат ли право называться людьми? Настоящими. Живыми. Не пластмассовыми пародиями. Не зомби. Жаль, что не все смогут понять, зачем оттоптали множество лет в хаотичном пространстве. Экзистенциальная черная дыра разрастается и засасывает в себя все и вся, пока путники просто ждут день, когда пойдут на корм червям.

Жорген наконец-то дождался. Сам ли он двинул кони или помог кто, стоило только догадываться. В голове всплыли голос Луки: «Виктор Павлович не любит, когда ему отказывают!» и «За Жорика нашего в курсах? Мы его сделали. Надо будет, и тебя сделаем».

Весь вечер я просидел, как в говно окунутый. Творческие натуры часто не вывозят этот мир оттого, что занимаются самобичеванием. Мозг разгонял сцену грядущей расправы надо мной и совершенно не следил за тем, что происходит у бара. Да и зачем? Изо дня в день вечные дети в основной своей массе тосковали по былым временам и несбыточному завтра, что пронизывало их естество вселенскими страданиями, мечтая о еще не пропитом авансе. Да плевать вообще на них!

Тут дело пахнет жареным. Убьют меня и все! Тю-тю, приплыли! Хорошо, если таблетками, как Жоргена. А вдруг пытать будут? Этот Виктор Палыч же из девяностых родом, вдруг он мне паяльник куда-то засунет, а затем провернет. Или на крюках в свинарник подвесит и будет ждать, когда истеку кровью. А может вообще четвертуют?

В окошке сменялись лица, я не обращал на них никакого внимания. Они что-то бурчали, говорили, кричали, мне было срать. С высокой колокольни. На всех. На весь мир. Когда ты стоишь пред вратами ада, где черти уже во всю размахивают своими плетьми, ни о чем думать не можешь. Ну почти. Кроме ноющего копчика.

– А это снова ты? – раздался удивленный голос в окошке часа в три ночи.

Я посмотрел и обомлел. Там торчала неприятная рожа Гробова – опера из местного ФСБ. Он когда-то крепил двух моих квартирантов. Первого – за участие в какой-то подпольной кибертеррористической организации «Прометей», меня он тоже подозревал, даже помутузил в подвале несколько часов, но что с меня взять? Вот какой я террорист? Причем компьютерный? Текст печатать могу. Ну видюшку какую сделать. Картинку сваять. И все! Как-то само собой все решилось. Второй был скрипачом, довольно-таки приличного для уличного музыканта вида. Звал я его Паганини. Он даже помог мне соседа с роялем победить в звуковых войнах. Нравился в общем. Жили душа в душу, пока Гробов снова не нагрянул. Оказалось, что у скрипача ферма целая в шкафу, где он выращивал травы всякие запрещенные. Ну и поехал Паганини поближе к природе. Куда-то в Коми-Пермяцкий край, я уж точно не знаю. С тех пор опера я и не видел. Не сказать, что скучал. С такими лучше пореже пересекаться, но в тот миг даже рад был ему. Хоть гусь свинье и не товарищ вовсе, честь Гробов имел. Вроде. Мне хотелось в это верить. Ведь должно быть в этом грязном мире что-то хорошее и светлое. Может он, как судья Дредд. Один на страже порядка.

Чуть было с ходу не выдал ему все, что знаю, про бандитов и их отмывание денег, лишь бы он помог, но к несчастью я даже не