Диггер - Александр Науменко
Часы тянулись бесконечной серой лентой. Станция жила своей мутной, тревожной жизнью, постепенно превращаясь из временного укрытия в самую настоящую подземную тюрьму. Воздух с каждой минутой становился тяжелее и плотнее. Системы вентиляции работали в слабом аварийном режиме, еле справляясь с дыханием тысячи человек. Запахи смешивались в густой тошнотворный коктейль. Пахло телами, влажной пыльной одеждой, дешёвым парфюмом, застоявшимся потом и неуловимым, но очень острым ароматом людской паники. Где-то в дальнем конце платформы, возле неработающих эскалаторов, устроили очередной импровизированный туалет, и оттуда постоянно тянуло резким раздражающим запахом аммиака.
Мартынов организовал раздачу воды. Пластиковые стаканчики, случайно найденные в подсобке уборщиков, наполнялись лишь наполовину. Очередь выстроилась от третьей мраморной колонны до самой середины платформы. Люди стояли молча, понурив головы, крепко сжимая в руках пустую тару. Эта мрачная терпеливость пугала меня значительно больше, чем истеричные крики, которые непрерывно звучали утром сразу после закрытия тяжелых гермозатворов. Утренние вопли означали протест, живую человеческую реакцию, попытку борьбы, открытое несогласие с происходящим кошмаром. Нынешняя немая терпеливость означала страшное смирение. Огромная толпа начала превращаться в безликое стадо, покорно ожидающее своей окончательной участи. Я долго наблюдал за пожилой женщиной в нелепой шерстяной шапке. Она медленно переступала с ноги на ногу, глядя прямо перед собой невидящим пустым взглядом, а её бледные губы беззвучно шевелились, повторяя одну и ту же неслышную молитву. Рядом с ней стоял грузный мужчина в дорогом, но уже безнадёжно измятом кашемировом пальто. Он постоянно потирал грязными дрожащими руками лицо, оставляя на впалых щеках тёмно-серые разводы въевшейся бетонной пыли. Никто не пытался заговорить с соседом. Каждый оказался заперт в собственной клетке страха.
Ближе к середине платформы вспыхнула короткая ссора. Двое мужчин не поделили место у стены. Один толкнул другого, тот ответил, и на мгновение показалось, что драка неизбежна. Но Мартынов вырос между ними, как из-под земли, положил обоим руки на плечи и сказал что-то негромко, но так, что оба замолчали и разошлись. Я не расслышал его слов, но расслышал интонацию. Спокойную, вескую, не допускающую возражений. Интонацию человека, который привык гасить конфликты до того, как они разгорятся.
Мартынов, видимо, умел это делать. Он двигался по станции, как санитар по палате, проверяя температуру, успокаивая бредящих. Вот только палата была размером с целую станцию метро, а больных насчитывалась тысяча с лишним.
Рядом со мной на полу лежал мужчина в спортивном костюме, свернувшись калачиком, прижав к животу пустую пластиковую бутылку. Он не спал. Его глаза были открыты, но смотрели в одну точку. Остекленевшие, пустые. Время от времени его губы вздрагивали, как будто он пытался что-то произнести, но звук застревал где-то на полпути между мыслью и речью. Я наблюдал за ним минут пять и понял, что он считает. Беззвучно, по движению губ. Считает секунды. Или минуты. Или что-то другое, известное только ему.
Девочка лет восьми, в красном пуховике, сидела у соседней колонны и рисовала фломастером на полу. Я пригляделся. Дом. Дерево. Солнце с лучами. Стандартный детский рисунок, который мог бы появиться на листе бумаги в любом детском саду мира. Но здесь, на грязном полу станции метро, под толщей бетона, отделяющей нас от уничтоженного города, этот рисунок выглядел так, что у меня перехватило горло. Девочка рисовала мир, которого, возможно, больше не существовало.
Четырнадцать сорок. Пятнадцать ноль-ноль. Пятнадцать двадцать три.
Я закрывал глаза и снова открывал. Каждый раз, когда веки опускались, перед глазами возникала вспышка. Не реальная. Я не видел взрыва. А та, воображаемая, сконструированная мозгом из обрывков знаний и страхов. Белое солнце над горизонтом, гриб, поднимающийся вверх, ударная волна, сметающая всё на своём пути. Картинки из учебников, из документальных фильмов, из компьютерных игр. Всё это казалось ненастоящим, кинематографичным, и в этом ненастоящем скрывалась самая большая жестокость. Мозг отказывался принять, что кинематограф стал реальностью.
Пятнадцать пятьдесят один. Я считал. Шестнадцать ноль четыре. Шестнадцать тридцать. Семнадцать ноль один.
Я не мог просто сидеть. Тело требовало действия, любого, хоть бессмысленного, лишь бы не оставаться наедине с мыслями, которые крутились по одному и тому же маршруту, как поезд в кольце. Аня. Отец. Мать. Город. Аня. Отец. Мать. Город. Круг замыкался, и каждый новый виток прокручивался быстрее, раскаляя тревогу до белого каления.
Я встал и пошёл вдоль платформы. Без цели, просто чтобы двигаться. Ноги несли меня мимо сидящих и лежащих людей, мимо детей, мимо стариков, мимо молодых пар, прижавшихся друг к другу. Я шёл и смотрел. И на середине платформы заметил нечто, что заставило меня остановиться.
Пожилая женщина сидела на полу, привалившись спиной к колонне. Рядом с ней на расстеленном платке лежал мужчина, очевидно, её муж. Лицо у него было серым, как бетон стен, а дыхание вырывалось из груди с хрипом. Женщина держала его за руку и гладила по лбу, механически, монотонно. Она не плакала. Она была за пределами слёз.
Я присел рядом.
— Ему плохо? — спросил я.
Глупый вопрос. Ответ лежал на лице мужчины, как надпись на стене. Но я не знал, с чего начать.
— Сердце, — ответила женщина, не поднимая глаз. — У него лекарства дома остались. Не успел взять.
— Какие лекарства?
— Нитроглицерин. И ещё таблетки. Белые, маленькие. Я названия не помню. Он всегда сам принимал.
Я посмотрел на мужчину. Бледные губы, синева вокруг рта, пот на лбу. Пульс, наверное, слабый. Давление, наверное, упало. Я не врач. Я понятия не имел, что делать с сердечным приступом в условиях подземной станции метро без медикаментов, без оборудования, без электричества.
Но и пройти мимо не мог. Физически не мог. Поэтому я поднялся и пошёл искать Мартынова. Нашёл его у технического помещения, где он разговаривал с полицейским.
— Там мужчине плохо с сердцем, — сказал я, указывая направление. — Нужен нитроглицерин. Или хотя бы аспирин. Что угодно.
Мартынов посмотрел на меня, потом в указанном направлении.
— У нас нет аптечки. Была одна, станционная, в ней пластырь и бинты.
— А среди людей? Может, у