Диггер - Александр Науменко

«нет, не военная. Спасательная. Люди, которых учат работать в хаосе, пока остальных учат из хаоса бежать».

Мне он сразу понравился. Бывают такие люди, по которым видно с первого взгляда: свой. Не в смысле «наш», а в смысле «настоящий». Без фасада, без второго дна. Что на лице, то и внутри. Мартынов смотрел на людей прямо, без виляния, и когда женщина с ребёнком подошла к нему с вопросом, он наклонился к ней и слушал, не перебивая, хотя за его спиной ждали ещё трое.

«Нужно, наверное, возвращаться».

Я развернулся и пошёл обратно.

По пути остановился у колонны, к которой прижимался старик в пиджаке и клетчатой рубашке. Он сидел на маленьком складном стульчике, и держал в руках транзисторный приёмник. Настоящий, с антенной и колёсиком настройки. Из динамика шло шипение, ровное, белое, без единого проблеска голоса или музыки. Старик крутил колёсико, медленно, терпеливо, миллиметр за миллиметром перебирая частоты. Шипение менялось по тону, но не по сути. Пустота. Эфир молчал.

Старик поднял на меня глаза. Бледно-голубые, водянистые, с красной каймой по краю век.

— Ничего, — произнёс он. — Ни одной станции.

Я кивнул и пошёл дальше. Что тут скажешь.

Когда я вернулся к нашему месту у стены, картина изменилась. Егор, Жилин и Крот стояли, а перед ними, руки в бока, ноги чуть шире плеч, стоял Мартынов. Таня сидела рядом, поджав ноги, и смотрела на них снизу вверх. Вокруг собралось ещё несколько человек. Мужчина в спортивном костюме, тот самый, что раздавал печенье; женщина средних лет в дублёнке; двое парней в одинаковых чёрных куртках; и девушка.

Блондинка. Я заметил её не сразу, потому что она стояла чуть в стороне, у края группы, и её силуэт частично скрывала колонна. Но когда заметил, мой взгляд задержался на долю секунды дольше, чем следовало.

«Хрупкая».

Это первое слово, которое пришло мне в голову. Не худая, не тонкая, именно хрупкая. Как будто собрана из материала, который красив, но легко ломается. Волосы длинные, пшеничного цвета, рассыпаны по плечам. Лицо овальное, бледное, с тёмными тенями под глазами, которые делали их ещё больше. Сами глаза голубые. Светлые, почти прозрачные. На ней, тонкий свитер и джинсы. Ни куртки, ни пальто.

Она смотрела на Мартынова, слушала разговор, и я видел, как её пальцы теребят край свитера, накручивая ткань на указательный палец. Потом она почувствовала мой взгляд. Голубые глаза повернулись ко мне, задержались на моём лице, скользнули по грязной куртке, по каске, торчащей из рюкзака у ног, по ботинкам, заляпанным бетонной пылью. Потом вернулись к моим глазам.

Я отвернулся. Тепло поднялось по шее, дурацкое, неуместное тепло, и я разозлился на себя. Город разрушен, Аня неизвестно где, мама неизвестно где, мир рухнул, а я пялюсь на незнакомую блондинку. Мозг, конечно, цеплялся за привычные реакции, за рефлексы мирного времени. Но от этого легче не становилось.

Я подошёл ближе и остановился рядом с Егором. Встал так, чтобы слышать разговор, но не вклиниваться.

— …не можете просто увести людей в тоннели, — говорил Мартынов.

Его голос звучал спокойно, но за этим спокойствием ощущалась упругость, как у сжатой пружины.

— Вы понимаете, сколько их? Тысяча с лишним. Женщины, дети, старики. Половина босиком. У четверти, судя по тому, что я вижу, шоковое состояние. Вы их поведёте по тоннелям? В темноте? По рельсам?

— Не всех, — ответил Жилин. — И не сейчас. Через несколько часов. Когда фон чуть просядет.

— Откуда вы знаете, какой фон в тоннелях?

— Дозиметр, — кивнул на Егора Жила, и брат поднял жёлтый прибор, показывая.

Мартынов посмотрел на дозиметр, потом на Егора, потом на Жилина. Его маленькие карие глаза, утонувшие в складках красного лица, оценивали быстро, цепко. Он сразу понял, кто мы. Касок, торчащих из рюкзаков, оказалось достаточно.

— Диггеры, — произнёс он.

Не вопрос, а утверждение.

— Диггеры, — подтвердил Жилин.

— Давно лазите?

— Давно.

Мартынов помолчал. Потом потёр залысину ладонью, жест, который, как я заметил позже, повторялся у него в моменты принятия решений.

— Допустим, вы знаете тоннели. Допустим, у вас дозиметр. Допустим, вы можете провести людей. Куда?

— На окраину.

Жилин говорил чётко, коротко, как будто отвечал на экзамене, хорошо зная свой предмет.

— По Сокольнической линии на северо-восток. «Красносельская», «Сокольники», «Преображенская площадь», «Черкизовская». Дальше по обстоятельствам. Чем дальше от центра, тем ниже фон. На «Черкизовской» или «Бульваре Рокоссовского» можно попробовать выйти на поверхность, если фон позволит.

— «Красносельская», неглубокого заложения, — возразил Мартынов. — Восемь метров. Если ударная волна повредила конструкции, тоннель может быть обрушен. Или затоплен. Грунтовые воды в том районе высокие.

— Знаю. Но есть обходные пути. Коллекторы, технические тоннели. Я ходил по ним.

— А ходили ли вы по ним после ядерного удара?

Жилин промолчал. Мартынов тоже. Они смотрели друг на друга, и воздух между ними загустел, как перед грозой. Два типа компетенции, практик подземелья и практик катастроф. Каждый знал свою область, и каждый понимал, что в одиночку не справится.

— Послушайте, — заговорил Егор, и его ровный, негромкий голос разрядил напряжение, как заземляющий провод. — Никто не говорит «прямо сейчас». Жила предлагает план. Не приказ, план. Через несколько часов, когда фон снизится, можно послать разведку. Двоих-троих. С дозиметром. Проверить тоннель до «Красносельской». Если проходим, вернуться, доложить. Потом решать.

Мартынов перевёл взгляд на Егора. Помедлил. Я видел, как он оценивает моего брата. Возраст, осанку, манеру держаться, голос. Егор выдержал его взгляд, не напрягаясь, не пытаясь казаться значительнее, чем есть.

— Армия? — спросил Мартынов.

— Сержант запаса.

— Какие войска?

— Инженерные.

Мартынов кивнул. Коротко, одобрительно, как кивают, когда ответ совпадает с ожиданием.

— Хорошо. Разведка, через шесть часов. Если условия позволят. Я пока займусь тем, чтобы люди здесь не поубивали друг друга.

— А они могут? — спросила Таня снизу.

Мартынов посмотрел на неё.

— Тысяча испуганных людей в замкнутом пространстве без воды, еды и информации. Да, могут. И начнут скорее, чем вы думаете.

Он развернулся и пошёл к своей группе. Полицейский двинулся за ним, придерживая кобуру на бедре. Двое военных остались