Диггер - Александр Науменко

— Горячо? — переспросила Таня.

— В смысле радиации. Горячий участок, высокий фон. Сленг такой. Не я придумал.

Разговор прервался. Каждый замолчал, уйдя в собственные мысли. Я сидел, привалившись к стене, и чувствовал, как усталость, та самая, от постоянного напряжения внимания, навалилась с новой силой. Глаза горели. Мышцы ног ныли. Но хуже всего давила неподвижность. Мы сидели на одном месте уже почти два часа, и тело требовало движения, как будто физическая активность могла заглушить то, что творилось в голове.

Я поднялся.

— Ты куда? — вскинул голову брат.

— Ноги размять. Пройдусь по станции. Вернусь.

— Далеко не уходи.

— Не уйду.

Я зашагал вдоль стены, обходя сидящих людей. Старался не наступить на чьи-нибудь ноги, не задеть рюкзак, не столкнуться с кем-нибудь плечом. Пространство между колоннами напоминало перенаселённый лагерь. Люди расположились группами, семьями, парами, одиночками. Каждый застолбил свой кусок пола и держал его, как территорию.

Я шёл и смотрел. Впитывал. Запоминал.

У четвёртой колонны от края платформы мужчина лет сорока, в костюме без галстука, с закатанными рукавами рубашки, разговаривал по рации. Откуда у него рация, я не знал. Профессиональная, с штыревой антенной, скорее всего ведомственная. Он говорил тихо, прижав рацию к уху, и его лицо менялось с каждым словом. Надежда, разочарование, снова надежда, снова разочарование. Как маятник. Потом он опустил рацию и уставился на неё, словно она предала его.

Чуть дальше группа подростков, четверо, трое парней и девушка, сидела в кружок и играла в карты. Я остановился и несколько секунд смотрел на них. Они играли в дурака. Обычного подкидного дурака. Шлёпали картами по бетонному полу, и звук бумаги о камень отдавался маленькими хлопками. Один из парней ухмылялся, кидая козырного туза. Девушка закатила глаза и сбросила карты. «Опять проиграла». Обычная фраза, обычная интонация, обычная жизнь. Как будто ничего не случилось. Как будто они не на станции метро в разрушенном городе, а в подъезде, на лестничной клетке, тёплым летним вечером.

«Защитный механизм, — подумал я. — Только другой, чем у девочки, которая уснула. Эти не спят. Эти играют. Возводят стену из карт между собой и реальностью. Пока стена стоит, реальность не существует».

Я пошёл дальше.

У самого края платформы, за жёлтой ограничительной линией, стояла женщина и смотрела на закрытый гермозатвор. Просто стояла и смотрела. На ней домашний халат, тёплый, фланелевый, с рисунком из мелких цветочков. На ногах резиновые сапоги. Видимо, первое, что попалось у двери. Волосы собраны в хвост, растрёпанный, с выбившимися прядями. Она стояла неподвижно, и её силуэт на фоне массивной стальной плиты затвора выглядел маленьким, хрупким, неуместным.

Я не стал подходить. Не стал заговаривать. Каждый здесь нёс свой груз, и я не имел права лезть в чужой.

Свернул в центральный проход между колоннами. Здесь плотность людей увеличивалась. Сидели впритык, колено к колену, плечо к плечу. Запах стоял тяжёлый. Пот, мокрая одежда, дыхание сотен ртов, и что-то ещё, кислое, тревожное, запах страха, если страх вообще можно учуять. Может, и нельзя. Может, мне казалось.

Обрывки разговоров наплывали волнами, я ловил их и отпускал.

— …третья мировая, я тебе говорю, третья мировая. Всё, приехали…

Мужской голос, грубый, хриплый, откуда-то слева.

— …а я предупреждал. Я ещё в августе говорил, что это добром не кончится. Говорил или нет? Говорил…

Другой голос, тоньше, визгливее, с оттенком мрачного торжества.

— …мама, мамочка, мне страшно…

Детский голос. Девочка. Я не стал оборачиваться.

— …НАТО, определённо НАТО. Кто ещё? Они же давно готовились…

— …да при чём тут НАТО, откуда ты знаешь, может, это мы первые ударили…

— …заткнись, а? Просто заткнись…

— …воды нет. У кого-нибудь есть вода? Пожалуйста…

— …а «Комсомольская»? Кто-нибудь знает, что с «Комсомольской»?..

— …я тебе говорю, связи вообще нет, никакой, ни мобильной, ни…

— …Господи, Господи, Господи…

Последнее, женский шёпот, монотонный, непрекращающийся, как молитвенное колесо.

Я прошёл до середины станции и остановился. Отсюда вся платформа просматривалась в обе стороны, и я стоял среди людей, окружённый ими, часть этой массы и одновременно вне её, как наблюдатель, как свидетель, как камень посреди потока.

Именно отсюда я заметил движение у дальнего конца станции. Группа людей, человек семь или восемь, выстраивалась во что-то, напоминающее порядок. Не шеренгу, не колонну, а именно порядок. Люди вставали в определённые точки, как шахматные фигуры на доске, и двигались с некоторой целью. Среди них выделялся один, крупный, широкоплечий мужчина с огромной залысиной и красным, обветренным лицом. Он жестикулировал, отдавал указания, показывал направления. Двигался быстро, решительно, и люди вокруг него подчинялись, не из страха, а из облегчения. Наконец кто-то знает, что делать.

Мартынов. Я услышал эту фамилию чуть позже, когда проходил мимо двух женщин, обсуждающих происходящее.

— …Мартынов из МЧС, говорят. Случайно тут оказался. Выходной у него сегодня…

— …слава Богу, хоть кто-то…

МЧС. Выходной. Случайность, которая, возможно, спасёт не одну жизнь. Мартынов разговаривал с работниками станции, двумя мужчинами в форменных куртках метрополитена, и его голос, низкий, густой, перекрывал станционный гул без видимого усилия.

— …организовать раздачу воды. Сколько есть в техническом резерве? Ладно, сколько есть. Детям и пожилым в первую очередь. Нет, техническую не трогать, я же сказал. Только из запаянных ёмкостей, если найдёте. И нужно определить санитарную зону. Вон тот угол, за последней колонной. Огородите чем-нибудь. Нет, не «чем», а «чем-нибудь». Найдите. Ящики, верёвку, что угодно…

Рядом с Мартыновым стояли ещё двое в форме. Военные. Один совсем молодой, лет двадцати, в камуфляже, с растерянным лицом и красными ушами. Второй старше, может, тридцати пяти, с усталыми глазами и трёхдневной щетиной. Как они оказались здесь, я мог только гадать. Утренняя пересменка? Случайный маршрут? Возвращались откуда-то и застряли, когда закрыли станцию? Рядом с ними маячил полицейский, невысокий, плотный, с расстёгнутой кобурой на поясе. Он переминался с ноги на ногу и поглядывал на Мартынова с выражением щенка, ожидающего команду.

Я постоял ещё минуту, наблюдая, как Мартынов организует пространство вокруг себя. Он не суетился. Не повышал голос без нужды. Каждое его указание содержало конкретное действие, конкретного адресата, конкретный срок.

«Военная косточка», — подумал я.

Но потом поправился: