Диггер - Александр Науменко
Жилин смотрел ему вслед. Потом упрямо качнул головой, мотнул подбородком вправо, как делают, когда отвергают чужой аргумент, не желая спорить вслух.
— Я всё равно уйду, — произнёс он тихо. — С людьми или без. Оставаться здесь, ждать, когда кислород кончится или начнётся бунт, не собираюсь.
Крот кивнул. Тяжёлая голова на мощной шее качнулась вверх-вниз, один раз, медленно. Это означало полное согласие. Крот не нуждался в обсуждениях. Жила сказал, значит, так и будет.
Егор помолчал. Потом произнёс:
— Мартынов прав в одном. Сначала разведка. Нельзя вести людей вслепую. Но уходить нужно. Здесь тупик.
Я посмотрел на Егора и увидел в его глазах то, чего раньше не замечал. Или не хотел замечать. Решимость. Не показная, не бравадная, а глубокая, коренная, как фундамент здания. Он уже принял решение. Не сейчас, не в разговоре с Мартыновым, а раньше, может быть, ещё в вентшахте, когда дозиметр защёлкал быстрее. Он уведёт нас отсюда. Вопрос только когда.
А значит, нам предстояла дорога. Под каменным небом, по тоннелям, которые строили для поездов, а не для беженцев. По рельсам, по шпалам, по мокрому бетону. В темноте, с фонарями и дозиметром, мимо вентшахт, через которые в тоннель тянуло отравленным воздухом. Мимо станций, которые, может быть, обрушились. Мимо всего, что осталось от города.
Люди, стоявшие вокруг, начали расходиться. Мужчина в спортивном костюме вернулся к детям. Женщина в дублёнке ушла к лавкам. Парни в чёрных куртках отошли к стене и сели, привалившись друг к другу.
Блондинка осталась. Стояла у колонны, по-прежнему теребя край свитера, и смотрела на Жилина. Потом перевела взгляд на меня. Я поймал этот взгляд и на этот раз не отвернулся. Секунду мы смотрели друг на друга, и в её глазах я прочитал вопрос, который она не задала вслух. Не «кто вы?», не «что будет?», а что-то другое, что-то, для чего я не нашёл слов.
Потом она отвернулась первой и ушла. Я проводил её взглядом. Увидел, как она села на пол в нескольких метрах от нашей группы, подтянула колени к груди и уткнулась в них лицом. Пшеничные волосы закрыли её, как занавес.
Я сел на своё место. Стена за спиной, холодный кафель через ткань куртки. Егор опустился рядом.
— Что Мартынов? — спросила Таня.
— Мужик нормальный, — ответил брат. — Но осторожный. Он прав по-своему. Нельзя просто взять и вывести тысячу человек в тоннель. Но и сидеть тут нельзя.
— Значит, уходим?
— Уходим. Через несколько часов. Нужно отдохнуть.
Жилин достал свою схему и разложил на полу. Карандашные линии расползлись по мятой бумаге, как корни дерева. Он водил пальцем по маршруту, бормоча названия:
— От «Чистых» по перегону до «Красносельской», примерно километр. Если перегон проходим, это лучший вариант. Если нет, обходим через кабельный коллектор, параллельный тоннелю. Он идёт южнее, на глубине сорока метров. Выходит к технической камере у «Красносельской». Оттуда наверх к станции или дальше по коллектору к «Сокольникам».
— А если и коллектор непроходим? — спросил Крот.
— Тогда возвращаемся и ищем другой маршрут. Через кольцевую, через Калужско-Рижскую. Варианты есть.
— Варианты есть, — эхом повторил Егор.
Он сложил дозиметр обратно в карман и откинулся на стену. Закрыл глаза. Но я знал, что он не спит. Егор никогда не спал в незнакомых местах. Просто закрывал глаза и дышал ровно, экономя силы, как учили в армии, отдыхать телом, оставаясь начеку головой.
Таня свернулась калачиком рядом с ним, положив голову ему на бедро. Он автоматически положил руку ей на плечо. Жилин убрал схему и лёг на пол, подложив рюкзак под голову. Крот сел в позу, которая казалась невозможной для человека его габаритов. Ноги скрещены, спина прямая, руки на коленях. Как будда. Закрыл глаза.
Станция продолжала жить. Гул голосов, шарканье ног, плач, кашель. Аварийные лампы мигали. В углу, обозначенном Мартыновым как санитарная зона, кто-то натянул верёвку между двумя колоннами и повесил на неё куртку, создав подобие ширмы. К этой ширме выстраивалась очередь.
Группа Мартынова продолжала работать. Я видел, как двое рабочих метро тащили откуда-то пластиковые канистры с водой. Мартынов встречал их, проверял, отдавал распоряжения. Молодой военный помогал нести. Полицейский стоял у «санитарной зоны» и следил за очередью.
Время тянулось. Минуты казались часами, часы, вечностью. Я смотрел на экран телефона: 08:31. 08:45. 09:02. Каждая цифра отсчитывала расстояние от прежней жизни. В 08:31 обычного дня я сидел бы на лекции или пил кофе в общаге. В 08:45 Аня разыгрывалась бы, водя смычком по открытым струнам, заполняя квартиру протяжными звуками. В 09:02 мама звонила бы мне с традиционным: «Ты позавтракал?»
Телефон показывал время, но время потеряло значение. Утро, день, вечер, всё смешалось в одну длинную, бесконечную минуту, растянутую, как резина, и такую же серую.
Я закрыл глаза и сразу увидел Аню. Не воспоминание, а образ. Она стоит у окна, свет падает слева, и тень от переплёта ложится на её щёку, как решётка. Скрипка прижата к подбородку. Смычок замер над струнами. Она всегда так делала перед тем, как начать играть. Застывала на мгновение, собирала себя, настраивалась. Потом опускала смычок, и комната наполнялась звуком.
Я открыл глаза. Образ не ушёл. Аня стояла перед глазами, наложенная на реальность станции, как двойная экспозиция. Я видел одновременно и её, и людей на платформе, и тусклые лампы, и грязный кафель. Два мира, два слоя, и ни один из них не мог вытеснить другой.
«Где она сейчас? Жива ли?»
Вопросы, на которые не существовало ответов. Вопросы, которые можно задавать бесконечно, и бесконечность эта сожрёт тебя изнутри, если позволишь. Я не позволял. Или думал, что не позволяю. Но вопросы не уходили. Они сидели на дне сознания, как камни на дне реки, и река текла поверх них, но камни оставались.
Я поймал себя на том, что снова ищу взглядом блондинку. Она сидела в нескольких метрах от нас, всё так же уткнувшись лицом в колени, и волосы закрывали её, как ширма. Неподвижная. Может, спит. Может, плачет беззвучно. Может, просто прячется от мира, который ворвался к ней в дом и разрушил всё, что она знала.
Заговорить с ней я не решался. Почему, не мог объяснить даже себе. Не