Диггер - Александр Науменко

Мартынов на секунду задумался, потом повернулся к полицейскому.

— Объяви. Нужен нитроглицерин, аспирин, любые сердечные препараты. Если у кого-то есть, пусть несут.

Полицейский кивнул и пошёл вдоль платформы, повторяя просьбу громким поставленным голосом. Я слышал, как его слова разносятся по станции, отражаясь от стен, от потолка, от мраморных колонн.

Минута. Две. Три. Никто не откликался. Я стоял и чувствовал, как надежда сжимается, сворачивается в точку.

Потом из толпы выбралась женщина средних лет, в очках, с растрёпанными волосами. В руке она держала маленькую пластиковую баночку.

— Вот, — протянула она. — Валидол. Не нитроглицерин, но может помочь. Я ношу с собой. У самой иногда прихватывает.

Я схватил баночку, поблагодарил и побежал обратно. Присел рядом с пожилой женщиной.

— Валидол. Не то, что нужно, но лучше, чем ничего. Пусть положит под язык.

Женщина посмотрела на лекарство, потом на меня. Её глаза, сухие, воспалённые, дрогнули. Она взяла таблетку, приподняла голову мужа и вложила ему под язык. Он не сопротивлялся. Челюсть сжалась рефлекторно.

Я сидел рядом и ждал. Через несколько минут дыхание мужчины стало ровнее. Не нормальным, нет, но ровнее. Хрип уменьшился. Синева вокруг губ чуть отступила. Или мне показалось. Я хотел верить, что не показалось.

— Спасибо, — прошептала женщина. — Спасибо, сынок.

Я кивнул и встал. Ноги подрагивали. Не от усталости, от чего-то другого. От осознания, что я сделал хоть что-то. Маленькое, ничтожное, возможно бесполезное, но что-то. В мире, где всё рушилось, я нашёл таблетку валидола и принёс её незнакомому старику. И этого оказалось достаточно, чтобы чувствовать себя чуть менее бесполезным куском плоти, сидящим у стены и считающим минуты.

Когда я вернулся на своё место, Егор посмотрел на меня вопросительно.

— Старику помог с сердцем, — коротко ответил я. — Нашёл валидол.

Егор кивнул. Без комментариев, без похвалы. Просто кивнул. Но в этом кивке я прочитал одобрение, и оно стоило больше любых слов.

Дверь технического коридора открылась. Жилин вошёл первым, за ним Крот. Оба грязные, мокрые до пояса, на ботинках Жилина серая каша из бетонной пыли и воды. Крот тяжело дышал. Его широкая грудь ходила вверх-вниз, и я заметил, что рукав его куртки разорван на плече, и ткань висит лоскутом, обнажая тёмную майку.

Жилин сел на пол рядом с нами, привалился к стене и несколько секунд молчал. Просто дышал. Потом открыл флягу, сделал два глотка, завинтил обратно.

— Ну? — спросил Егор.

— Прошёл до «Красносельской». Перегон тоннеля частично проходим, но в одном месте затоплен. Вода по грудь, метров тридцать. Можно пройти, но сложно. Фон в тоннеле сто двадцать микрорентген на участке около вентшахты. Повышен, но не смертельно, если пройти быстро.

— А «Красносельская»?

— Станция цела. Гермозатвор закрыт с нашей стороны. На станции людей мало, человек пятьдесят, может, семьдесят. Неглубокого заложения, восемь метров, фон выше, чем здесь. Шестьдесят микрорентген. Задерживаться там не стоит.

— Дальше?

— Дальше не ходил. Не хватило времени. Но от «Красносельской» можно уйти в коллектор, параллельный Сокольнической линии. Я его знаю, ходил в прошлом году. Коллектор глубже тоннеля, сорок метров, фон должен быть ниже. По нему можно дойти до «Сокольников» и дальше.

Он замолчал. Крот рядом молча стаскивал мокрые ботинки. Под ними оказались чёрные носки, насквозь пропитанные водой. Он выжал один, потом другой, и вода полилась на пол, грязная, с бурым оттенком.

— Затопленный участок, — продолжил Жилин, — скорее всего, результат повреждения дренажной системы. Ударная волна что-то сдвинула, трубы лопнули, грунтовая вода пошла в тоннель. Если течение не усилится, уровень должен стабилизироваться. Но гарантий нет.

— Коллекторами можно обойти затопление? — спросил я.

Жилин посмотрел на меня. Серые глаза, красные прожилки, усталость в каждой складке лица.

— Можно. Но коллекторы, не тоннель метро. Узкие, низкие, местами надо ползти. Трубы, кабели, перепады высот. Нормальному человеку тяжело.

— Нормальному?

— Тому, кто не привык. Женщине с ребёнком, например. Или старику.

Мартынов подошёл, заметив возвращение разведки. Стоял, слушал, заложив руки за спину. Его красное лицо поблёскивало от пота, и залысина тоже блестела, как полированная. Он не перебивал, дал Жилину закончить, потом спросил:

— Резюме?

— Пройти можно. Перегон тоннеля до «Красносельской» проходим с оговорками. Дальше коллекторами. Путь тяжёлый, долгий, для подготовленных людей. Стариков и маленьких детей я по этому маршруту не поведу.

Мартынов потёр залысину.

— Я так и думал.

— Есть и другой вариант. От «Красносельской» можно вернуться в тоннель метро и идти по перегону до «Сокольников». Но там я не проверял. Может быть завал, затопление, высокий фон. Неизвестность.

— Неизвестность, — повторил Мартынов. — Ладно. Сколько людей вы можете провести?

— Зависит от того, кто пойдёт. Физически крепких, мобильных, способных пролезть через узкий проход и пройти по пояс в воде, человек десять-пятнадцать. Больше замедлит движение до опасного минимума.

Мартынов кивнул. Повернулся к платформе. Посмотрел на людей. Тысяча с лишним человек, сидящих, лежащих, стоящих на станции метро, которая никогда не предназначалась для того, чтобы стать домом.

— Я не могу их оставить, — произнёс он. — Вы понимаете?

— Понимаю.

— Здесь дети. Старики. Раненые. Люди в шоке. Я не могу уйти и сказать: «Разбирайтесь сами».

— Не можете, — согласился Жила.

Ни тени осуждения, ни намёка на спор. Простая констатация.

— Тогда вот что. Я объявлю людям. Кто хочет и может, пусть идёт с вами. Остальные остаются. Я остаюсь с ними.

Он развернулся и пошёл к центру станции. Его широкая спина в мятой куртке удалялась, и я смотрел на неё с чувством, которое не мог назвать. Уважение? Жалость? Восхищение? Что-то среднее. Мартынов оставался на тонущем корабле. По своей воле. Потому что не мог иначе.

Он встал у колонны, на возвышении из нескольких ящиков, которые кто-то стянул из подсобки, и его голос, густой, несущий, прокатился по станции, перекрывая гул:

— Внимание, товарищи! Прошу внимания!

Голоса стихли. Не сразу, не все, но большинство. Лица повернулись к нему, бледные, серые, одинаковые в тусклом свете аварийных ламп.

— Среди нас находятся люди, которые хорошо знают московские подземные коммуникации.