Диггер - Александр Науменко
Тишина. Секунда, две, три. Потом голоса вернулись, но другие, не шёпот, а ропот. Обсуждение. Споры. Вопросы, обращённые в пустоту, потому что Мартынов уже сошёл с ящиков и пошёл обратно к нам.
Я ждал. Думал, что поднимется половина станции. Что люди ринутся к нам, толкаясь, крича, требуя места в группе. Этого не произошло.
Минуты шли. Пять. Десять. Пятнадцать. Никто не подошёл.
Люди переговаривались, поглядывали в нашу сторону, но оставались на своих местах. Как будто приклеились к полу, к стенам, к колоннам. Страх перед неизвестностью оказался сильнее страха перед известным. Здесь, на станции, стены, свет, вода, пусть и по полстакана. Там, в тоннелях, темнота, радиация, затопления, обвалы. Здесь, надежда, что кто-то придёт, спасёт, возьмёт на себя ответственность. Там, только ты сам и бетон.
Жилин пожал плечами. Движение ленивое, равнодушное, как будто речь шла о выборе кафе на обед, а не о спасении жизни.
— Не хотят, как хотят. Заставлять не буду. Мне даже легче.
Его лицо не выражало ни разочарования, ни обиды. Просто констатация. Жилин давно перестал удивляться человеческим решениям. Он провёл пятнадцать лет под землёй и видел достаточно, чтобы понять простую вещь: люди делают то, что делают, и объяснить это логикой удаётся далеко не всегда.
Я подошёл к нему и спросил тихо, чтобы не слышали остальные:
— Лёха, а если фон наверху продолжит расти? Сколько они тут продержатся?
Жилин посмотрел на меня долгим немигающим взглядом.
— Станция глубокого заложения. Тридцать метров грунта и бетона. Если наверху не рванёт ещё раз прямо над головой, фон здесь останется терпимым. Другой вопрос, что вода, еда, воздух. Вентиляция работает на аварийных мощностях. Сутки продержатся. Трое суток, с трудом. Неделю, уже тяжело.
— А потом?
— А потом, Антоха, наступит «потом». И я предпочитаю не загадывать.
Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Я стоял и переваривал услышанное. Сутки. Трое суток. Неделя. Цифры, за которыми прятались вещи, о которых не хотелось думать.
Правда, потом народ всё же начал подходить. По одному, по двое. Нерешительно, как подходят к краю обрыва.
Первой пришла женщина лет сорока, невысокая, жилистая, в тёплой куртке и кроссовках. Рядом с ней подросток, мальчик лет четырнадцати, худой, нескладный, с пушком над верхней губой и настороженными карими глазами. Мать и сын.
— Мы пойдём, — объявила женщина.
Голос ровный, решительный. Она не спрашивала, она сообщала.
— С вами.
Жилин лениво кивнул.
Женщина повернулась к сыну и положила руку ему на плечо. Мальчик смотрел на Лёху исподлобья, с тем настороженным любопытством, которое бывает у подростков, когда они встречают взрослого, не вписывающегося в привычные категории.
— Мам, а далеко идти? — спросил он.
— Не знаю. Далеко.
— Я дойду.
— Знаю, что дойдёшь.
Коротко, без сантиментов. Мать и сын, привыкшие понимать друг друга с полуслова. Я посмотрел на мальчика внимательнее. Худой, да, нескладный, но в плечах уже намечается ширина, и руки длинные, жилистые. Такие ребята бегают на физкультуре первыми и подтягиваются больше десяти раз. Дойдёт. Если мать не сломается, дойдёт.
За ней подошёл молодой военный, тот самый, в камуфляже, с красными ушами. Подошёл, встал, ничего не сказал. Просто застыл рядом и принялся ждать. Его лицо, гладкое, почти мальчишеское, выражало ту сосредоточенную пустоту, которая бывает у людей, когда они приняли решение и больше не думают, правильное ли оно.
Двое мужчин, оба лет тридцати пяти, оба в джинсах и куртках. Один повыше, с бородой, другой плотнее, с короткой стрижкой и шрамом на подбородке. Они подошли вместе, переглянулись, и бородатый произнёс:
— Мы с вами. Если берёте.
— Беру, — ответил Жилин. — Обувь крепкая?
— Нормальная.
— Воду несите свою, если есть. Фонарей нет?
— Есть фонарик в телефоне.
— Телефонный сядет через час. Держитесь за теми, у кого нормальный свет. Не отставайте.
И последней, к моему удивлению, от которого я вздрогнул внутри, подошла блондинка. Ксения. Я не знал ещё, что её зовут Ксения. Она просто отделилась от своей колонны, встала, поправила волосы и подошла. Молча. Встала рядом с военным и скрестила руки на груди. На ней всё тот же тонкий свитер и джинсы. Ни куртки, ни шарфа. Кроссовки или кеды, так сразу не поймёшь, белые, испачканные пылью.
Я поймал себя на том, что задержал на ней взгляд дольше, чем следовало. Она стояла прямо. Подбородок чуть приподнят, и в её позе читалась решимость, которая не сочеталась с тонким свитером и белыми кроссовками. Как будто она приняла решение не просто идти с нами, а выжить. Именно так, с заглавной буквы. Не дождаться спасения, а выжить самой.
Егор тоже посмотрел на неё, потом на меня. И я увидел на его лице ту едва заметную усмешку, которую знал с детства. Братскую, ехидную, означающую «я всё вижу, и тебе от этого неудобно».
— Не пялься, — тихо буркнул я.
— Я ничего не говорил, — ответил Егор невинным тоном.
— И не говори.
Он усмехнулся шире и отвернулся к Тане. Вот засранец.
В этот момент плотная толпа зевак позади нас пришла в резкое движение. Люди недовольно расступались, пропуская высокого полноватого мужчину с острым, неприятным лицом. На нём был тёмно-синий костюм, порванный на левом локте, и белая рубашка без галстука. Воротник рубашки пожелтел от пота, но мужчина всё равно умудрялся держаться с высокомерной брезгливостью хозяина положения. Он протиснулся мимо коренастого парня со шрамом, грубо оттолкнув его плечом, и вышел прямо на Жилина.
— Я иду с вами.
Он не спрашивал разрешения, не пытался договориться. Тон звучал властно и самоуверенно. Это был голос человека, привыкшего ежедневно отдавать приказы подчинённым из уютного кожаного кресла.
Лёха медленно поднял на него уставшие глаза, смерил равнодушным взглядом с головы до